Украли солнце - Татьяна Успенская

— Ничего не обещаю, — честно говорит он. — Но я попробую учесть твою точку зрения.

— Но если вы сделаете так, как попрошу я, получится совсем другое правление.

— Посмотрим. Я попробую. Ты согласна?

Она смотрела на него задумчиво, ему показалось, с симпатией. Лился лунный свет по её лицу. Он чувствовал, она не договаривает главного, того, что делает её не похожей ни на кого, поднимает над всеми и — над ним.

— Ты согласна поехать со мной? — спросил он нетерпеливо. Ещё какое-то мгновение она помедлила и сказала — «Да». — Я пойду к матери, ждать врача. А ты собирайся. Учителя сюда найдём. И школу построим новую, как обещал. И восстановлю электричество, как было при графе. И дома починю. Ведь это наша с тобой общая родина, Магдалина, правда?

Сказал и продолжал стоять. А потом снова они пошли, словно какая сила не хотела разлучать их. Ступили в рощу.

Глава восьмая

В двенадцать лет — обрыв жизни.

Несмотря на обещания, данные тётке и дядьке, он взболтан, как яйцо: хочет драться непонятно с кем, хочет добраться до тайн, которые от него скрывают. В храме кто-то говорит с ним. Человек распят на кресте. Каждую минуту нужно контролировать себя: что можно сказать, что нельзя… Мать молчит.

Никак не получается уснуть. Спит мама. Спит Любим. Тихо Джулиан выбирается из кровати, выскальзывает из комнаты и дома. Сегодня, сейчас ему нужна тётка. Она ничего не объяснила ему. Лишь выудила обещание терпеть и молчать в школе. Пусть скажет, что сделать, чтобы уснуть.

С детства слияние запахов, цветов, звуков во что-то общее, чего он не мог понять, трепало его изнутри, как лихорадка, вихрем крутило в нём чувства и строчки. И сейчас, очутившись в степи, как губка, он вбирает в себя усыпанное звёздами, высветленное луной небо, запахи, шорохи, стрёкот невидимого мира, и сам становится частью его. И жажда познать тайну этого мира и того, что происходит в нём самом, несёт его над степью, подносит к роще, где степь и деревья вместе, и бросает в накалённую стихию голосов. Один — тёткин, второй — незнакомый, мужской, буром въедается в праздничную ночь:

— Ты, правда, поедешь со мной? И выйдешь за меня замуж?

— Поеду. — Голос тётки печален, но наэлектризован, звенит, — А насчёт «замуж»… я же вам сказала: поговорим позже. Я вас не видела много лет. Из села никогда не выезжала. Должна же сначала разобраться в том, что вы в нашем государстве понаделали! Выполните ли свои обещания, смогу ли помогать людям? Смогу ли выжить…

Сам Будимиров?!

Джулиан спрятался за дерево. Голоса приближались.

— Я своё слово держу. Я серьёзный человек. Но сколько времени тебе надо? Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж как можно скорее. — Тётка молчит. — Это твоё «нет»? Или ты обдумываешь мои слова.

— Я обдумываю ваши слова. И, как только буду готова, отвечу. Дайте мне месяц, хорошо?

— Моей воли нет, когда я рядом с тобой. Пока будешь думать, я должен переварить то, что ты мне наговорила. За сотую часть сказанного тобой я жестоко наказываю.

— Весьма вероятно, мне тоже уготована эта участь.

Будимиров какое-то время молчал, а потом сказал:

— Нет, Магдалина. Ты… благодаря тебе… никогда ничего подобного я не испытывал. Во мне хозяйничает кто-то другой, совсем не я. Он видит твои звёзды, слышит столько звуков… хочет понять, как всё это сливается в единое целое. Он хочет помочь людям. Он умеет прощать. Он очень сожалеет о том, что нет в живых графа и Адриана. Если бы сейчас вернуть…

— Спасибо, — тихо говорит, наконец, Мага.

— Тебе спасибо за то, что я узнал себя другого, вот же он… живёт. Никак не могу понять, откуда этот другой во мне взялся. Я ведь из всей жизни в селе только свою злобу и помню.

— Почему только злобу? Разве на вас не действовало обаяние графа? Вы забыли, какой он был добрый? И к вам! Он очень любил вас! Я помню.

— Сильно действовало. Иногда так хотелось подойти к нему… Бежал от него. А сам обеими руками удерживал в себе это желание… пытался донести до дома, а там… Тебя били когда-нибудь до синевы, держали на коленях по полночи? — Он резко оборвал себя, сказал едва слышно: — Не хочу об этом. Сейчас нет во мне злобы. Хочу подержать в себе такого, которого ты из меня вызволила. И тебе никогда ничего плохого не угрожает, даже если не захочешь… Спасибо тебе за эти странные чувства.

— Вы говорили, вы хотели посидеть рядом с вашей мамой? Вы столько лет её не видели! Найдите для неё добрые слова!

— Да, да! Пойдём, я ещё раз провожу тебя. Никак не могу расстаться… вдруг ты приснилась? Но ты права… надо идти к матери, помочь ей…

Они пошли обратно — к дому тётки и дядьки. Голоса звучали всё тише, и, наконец, их совсем забили треск, писк невидимых обитателей степного мира, бессонных и активных ночью. А он на подгибающихся ногах поспешил домой. Нет, не может тётка бросить их с Любимом! Как тогда жить?

В полной темноте на цыпочках подошёл к своей кровати, упал ничком, накрыл голову подушкой, чтобы заглушить настырные голоса, повторяющие одно и то же.

«Не может она бросить нас!» — прорывался мольбой сквозь них. Но голоса звучали всё громче. И вдруг пропали.

Глава девятая

Долго он стоял под её окнами, а потом долго и медленно шёл по степи. А потом сидел, прижавшись спиной к дереву, в роще, посаженной графом Гурским.

Зачем расстрелял графа? Он всегда так был добр! И Адриан ничего не сделал ему плохого! В лунном свете дробятся листьями их лица. В ушах звучит Магдалинино «да»!

«Да», «да»… — трещат цикады. Но Будимиров знает: это «да» не победа, договор, подписанный на время противниками. Между ним и Магдалиной — граница, через которую не перейти. И ещё неизвестно, чем кончится попытка совместно решать государственные дела, сумеет ли он отказаться от власти, к которой привык и без которой ещё вчера не представлял себе жизни. «Да» Магдалины и граф Гурский — в связи. Лунный свет шарит в прошлом. Маленький мальчик лежит избитый. И прямо из детства словно возносится в воздух. Уцепиться не за что, и под ним — пропасть, в которую в любой миг он рухнет! «Мама» — позвал он ту, из детства, молодую, так сильно жалевшую его!

Вскочил и чуть не бегом бросился домой. В дом ворвался. Позвал «Мама!» Склонился над ней.

Перед ним незнакомая старуха. Непривычно потянулась рука к материным волосам, слипшимся и серым, — погладить, испугался незнакомого порыва, отдёрнул руку.

— Сейчас к тебе прилетят врачи, мама, — с удовольствием повторял он позабытое слово, будто ещё можно было вернуть ту, что прижимала его к груди, смотрела на него со сцены любящими глазами. — Они вылечат тебя. И я увезу тебя с собой, и буду заботиться о тебе. Буду разговаривать с тобой, попрошу тебя ответить на все мои вопросы. И попробую загладить свою вину. Постараюсь дать тебе всё, что недодал. Прости меня, мама. Открой глаза, скажи, что ты слышишь меня.