Записки психиатра. История моей болезни - Виктор Хрисанфович Кандинский

психическим страданиям, всегда есть лишь частное явление общего невропсихопатологического состояния и что эта аномалия должна считаться одним из функциональных признаков дегенеративных психозов. «Стремление к своему полу, – говорит этот специалист по судебной психопатологии, – здесь есть не безнравственность или порочная страсть, но естественный инстинкт и органическая необходимость; эта необходимость (Nothigung) является следствием ненормальной организации, и потому-то она часто достигает степени неодолимого органического принуждения (organischer Zwang)». Точно так же и Кирн, на основании собственных наблюдений, подтверждает, что contrare Sexual-Empfindung есть симптом психопатического темперамента и что в большинстве случаев такого рода внимательная экспертиза констатирует и другие антропологические признаки вырождения. Наконец, еще проф. Вестфаль заметил, что у субъектов с прирожденно-контрарным половым инстинктом нередко наблюдается периодичность психопатологических явлений, смена между состояниями психического угнетения и психического возбуждения, причем иногда получается картина болезни, близкая к folie circulaire. Именно это самое мы и встретили, между прочим, в случае г-жи Губаревой.

Из всего сказанного видно, что я имел основание придать особое значение констатированию у г-жи Губаревой прирожденной превратности полового влечения, и видно, кроме того, что в понимании этого исключительного явления я не расхожусь с европейскими авторитетами по психиатрии и судебной психопатологии.

VIII

Итак, как бы мы ни назвали постоянное состояние г-жи Губаревой – folie raisonnante, folie hereditaire, folie impulsive, mania sine delirio, psychisclfe Entartung, constitutionelle-degenerativer psychopathischer Zustand или как-нибудь иначе, – с точки зрения науки это будет состояние, несомненно, болезненное. Но в начале этой статьи я сам же указывал, что медицинское понятие о болезненном расстройстве душевной деятельности не вполне совпадает с понятием о душевной болезни в легальном смысле, как об обстоятельстве, исключающем вменение в вину учиненного. В самом деле, дать клинический разбор известного психопатологического случая и подобрать ему подходящее название из обильного учеными терминами психиатрического лексикона еще не всегда значит точно определить судебно-медицинское значение этого случая[41]; поэтому, оставляя почву общую, клиническую, я опять перейду на почву конкретности, почву судебно-медицинскую, т. е. снова буду указывать на необходимость различать в психической жизни обвиняемой ее обыкновенное состояние, в котором способность свободного самоопределения в действовании ее не абсолютно исключена, но лишь более или менее ограничена, от ее транзиторных состояний, в которых обвиняемая действует уже совершенно безотчетно и импульсивно, где, следовательно, о свободном действовании уже не может быть речи.

Как бы ни были разнообразны, со строго научной точки зрения, транзиторные болезненные состояния обвиняемой, все они с точки зрения закона равнозначащи с временным полным умопомешательством или с умоисступлением. Здесь мне кажется нелишним несколько остановиться на определении слова «умоисступление», ввиду того, что неправильное применение этого термина неоднократно приводило в судебной практике к недоразумениям как между обвинительной властью и экспертизою, так и в среде самих экспертов. По прекрасному определению Каспера (в переводе д-ра Штейнберга): «умоисступление есть ненормальное острое душевное движение, в основании происхождения которого лежит органическое страдание нервной системы». Таким образом, для того, чтобы признать умоисступление, необходимо иметь наличность следующих двух условий: 1) ненормальность острого душевного движения самого по себе и 2) болезненность той почвы, на которой оно возникает. Поэтому сильный аффект здорового человека есть не умоисступление, но лишь крайняя степень запальчивости и раздражения. Напротив, все острые транзиторные состояния г-жи Губаревой, очевидно, вполне подходят под приведенное определение умоисступления: в самом деле, здесь болезненна самая почва, на которой возникают эти острые состояния, и в основании происхождения последних, несомненно, лежит органическое страдание головного мозга; но кроме того, эти острые состояния Губаревой болезненны сами но себе, ибо у здорового человека не бывает ни острых приступов маниакального возбуждения, ни неистовства с сопровождающими его резкими вазомоторными расстройствами, ни транзиторного бреда.

Таким образом, как бы мы ни смотрели на постоянное психопатическое состояние обвиняемой, хотя бы мы даже видели здесь болезнь лишь физическую, а не психическую, с легальной точки зрения это есть болезнь, приводящая к умоисступлению, ибо было уже показано, что припадки, равнозначащие с умоисступлением, бывали у Губаревой задолго до совершившегося в ночь на 30-е августа 1881 г., по крайней мере, за год до этого числа стали особенно частыми, затем наблюдались и после 30-го августа 1881 г., во время испытания обвиняемой как в городском приюте, так и в больнице св. Николая Чудотворца.

Однако, с точки зрения науки, обыкновенное душевное состояние Губаревой есть не просто болезнь, приводящая в умоисступление, но и само по себе есть болезнь психическая. Но так как в пределах этого состояния свобода действования у обвиняемой не вполне исключена, а лишь в более или менее значительной степени ограничена, то можно сказать, что в легальном смысле это состояние есть не полное сумасшествие, но лишь полусумасшествие. Хотя выражение «полусумасшествие» в законе не встречается (впрочем, слабоумие = полубезумию), однако смыслу закона оно ничуть не противно, раз уголовная наказуемость преступления имеет свои ступени. Но разумеется, в пределах этого обыкновенного состояния обвиняемой свобода действования последней в разное время бывает ограничена в неодинаковой мере. По мере того как душевное состояние г-жи Губаревой удаляется от ее состояния полного спокойствия, способность свободного самоопределения в действовании обвиняемой более и более ограничивается и, наконец, при наступлении тех острых транзиторных состояний Губаревой, которые в сущности суть не что иное, как умоисступление, – совершенно уничтожается.

Остается лишь один вопрос: не находилась ли обвиняемая Губарева в ночь с 29-го на 30-е августа 1881 года в одном из тех припадков умоисступления, которые у нее, как теперь уже точно доказано, случаются? Однако ясно, что разрешение поставленного вопроса, по обстоятельствам этого недостаточно выясненного дела, должно представить совершенно одинаковые затруднения как для гг. экспертов, так и для гг. судей. Что касается до меня, то я не скажу: из следственного дела не видно, чтобы Губарева в ночь на 30-е августа была в припадке умоисступления; я, напротив, выражусь так: из дела не видно, чтобы обвиняемая не была в эту ночь в одном из тех припадков умоисступления, которые у нее, как уже точно доказано, бывают; и доказано это независимо от того обстоятельства, что она страдает весьма определенной болезнью, способною приводить к таковым припадкам. Разумеется, это условное заключение; но в этом деле эксперту и нельзя дать другого заключения, кроме условного, ибо поступить эксперту в этом случае иначе – значит, по моему мнению, выйти из сферы своей компетентности и самовольно присвоить себе роль судьи. Окончательное решение вопроса: не находилась ли Губарева в ночь на 30-е августа в состоянии умоисступления, принадлежит присяжным заседателям.

25-го января 1883 г. дело дочери титулярного советника Юлии Губаревой и крестьянина Пахома Чудина, обвиняемых в разбое, слушалось в С.-Петербургском окружном