Ферзи - Татьяна Чернявская

Чародей тихонько вздохнул. Ему очень повезло (если долгое и изнурительное выслеживание можно назвать везением), что удалось заранее вызнать, к какому каравану прицепились две молоденькие туристки, чтобы выбраться из этого богом забытого городишка. Тогда его, помнится, едва не разобрал смех, когда один из торговцев сознался, что взял двух девчонок в качестве охраны и чародейской поддержки в условиях нестабильных телепортов и обострения активности некоторых видов нечисти. Простоватый, затрапезного вида мужичок так важно вещал о движении энергетических полей и пике размножения виверн, что сразу же становилось ясно, чьи доводы он цитировал. Что и говорить, мозги малосведущему в чародействе торговцу запудрили со знанием дела, что указывало на наличие если не ума, то определённой смекалки. Вот только зря они выбрали именно чародейское прикрытие: случись что, просто выкрутиться не получится. А случиться может, уж он-то об этом позаботится.

Существовала, конечно, вероятность того, что девушки к чародейству действительно имели отношение. Мужчина даже полагал, что они могли числиться какое-то время в Замке, только идентификатор ни разу не отразил их как сколь-нибудь значимый объект, следовательно, их потенциал не превышал базового уровня. Это более чем устраивало его, особенно в нынешнем положении, когда при ограниченной силе столкновение с сильным противником доставило бы дискомфорт.

Размяв затёкшие от долгого сидения мышцы, чародей прошёлся взад вперёд по длинной и узкой подсобке, размышляя о наиболее безопасном способе выбраться из этой абсурдной западни. Была в таком заточении какая-то своя особая злая ирония, но чародей сейчас был не настроен смеяться. Мужчина пощупал край ещё влажного плаща и не многим более сухую рубашку. Придя в себя в запертой кладовке без возможности к немедленному освобождению, он не придумал другого занятия, как перестирать изгвазданные в непонятном составе вещи. От воды пятна лишь больше расплылись. Неизвестная науке дрянь плотно въелась в материю, доводя её до жёсткости дублёной кожи и распрямляя причудливой вешалкой. Рубашка стала напоминать походную кольчугу боевиков, такую же тяжёлую и неудобную, образовав у ворота настоящий защитный ошейник от вурдалаков. На плотном плаще странный эффект сказался ещё сильнее, затянув линию плеч крепким панцирем и даже перекинувшись местами на спину и грудь. Цвет ткани вылинял и приобрёл странный металлический блеск.

Подавив недовольство, чародей снял с навесной полки значительно пострадавший наряд и, морщась от прикосновения влажной ткани, натянул царапучую рубашку. По непонятной самому себе причине он искренне любил эти чёрные тряпки и без сожалений предпочитал любым ярким современным нарядам и модным покроям. Ещё в детстве, нацепив на манер плаща бабушкину гардину, он представлял себя грозным повелителем стихий, бегая по крыше поместья с посохом гостившего у них мага. Стать повелителем в тот раз ему не позволили, бесцеремонно стянув с крыши, отобрав искривший от недоплетённых заклятий посох и впервые в жизни применив волшебную силу ремня. По истечении времени он понял, что в пять лет вёл себя неразумно, используя чуждый по источнику силы посох, распугивая многочисленных гостей поместья и разгуливая в чёрной гардине, которую повесили в зале, где стоял гроб с ещё не остывшим дедом. Стоит полагать, что эти похороны здорово взбаламутили их тихий уезд.

Кое-как справившись с одеждой, чародей немного боязливо прикоснулся к собственному лицу. Поскольку зеркал в захламлённом помещении не находилось, он имел самые смутные представления о своём состоянии. Под пальцами ощущалась непривычно гладкая, словно отшлифованная кожа, отдавая ноющей болью при любом нажиме. Особого дискомфорта не ощущалось, если не считать лёгкой стянутости на щеках и подбородке, которым невидимая корка мешала двигаться. Мужчина даже отстранённо подумал, что здорово выиграет на бритье, если, конечно, не загнётся от заражения крови или алхимического отравления. На голове остатки волос благодаря своевременному мытью сохранились в лучшем варианте и не свалялись войлочной шапкой. Напротив, короткие рваные пучки, оставшиеся от некогда закрывавших лопатки волос, слиплись острыми прядями и жизнерадостно торчали в первозданном хаосе.

«Не царапаюсь и то хорошо», — подумал мужчина и ухмыльнулся, представив себя на приёме у альрийского посла с причёской в стиле зализанного дикобраза.

Прислонившись спиной к треклятой двери, он снова прикрыл глаза в попытке вырвать у хронической усталости, ставшей в последние годы его обычным состоянием, полчаса чуткой невразумительной дрёмы. Мужчина упрямо старался не думать о таком близком освобождении, отгонял от себя мысли о долгожданном успокоении, в который раз на память повторял древнее заклятье, ради которого ему пришлось продать душу и пожертвовать рядом принципов. Ну, ладно, с душой он порядком драматизировал: демонов в округе давно не водилось, да и должного повода не было. Зато почти десять лет постоянных интриг, козней и рванья глоток изрядно подпортили его и без того не самый лёгкий характер, расшатали твердыню морали и изгваздали чистоту репутации. Будто кто-либо из проклятых мог замараться сильнее, чем его изуродовала наследственность.

Чародей горько хмыкнул, заметив, что снова поддаётся дурным привычкам и неосознанно теребит перстень. Купленная ещё во времена юношеских мытарств безделица, что обошлась ученику чародея в полный гонорар за заморенную кнару, выглядела на изящных музыкальных руках грубо и дёшево. Кузнец в лавке был очень удивлён, когда из всех возможных поделок по-ратишански бледный мальчишка выбрал не новый нож или метательную звезду, а уродливое явно большое кольцо. Ему было не понять той гордости не ко времени повзрослевшего ребёнка при примерке своего первого родового перстня. Пускай, этот род и состоял из одного человека. Возможно, со стороны кольцо и выглядело большой нелепой медвежьей башкой с выщеринными клыками, но для него этот кусок металла стал символом возрождения. Надевая его и тщательно приматывая шнурком к худому запястью, юный чародей чувствовал, как кардинально меняет собственную жизнь, выбирает дорогу. Единственную дорогу, ведущую к свету, через какие бы тьму и грязь она ни проходила. Он представлял мощное развесистое родовое древо, большой семейный особняк с гербами на развевающихся флагах. И на каждом гербе будет не ненавистный сердцу оттиск, что казался ему позорнее каторжного клейма, а гордая голова яростного хищника. Прошли годы. Многие яркие и романтические надежды того озлобленного мальчишки развеялись быстрее, чем на деревьях сменилась листва. Многие иллюзии растаяли, оставив горьковатый осадок из образов и представлений. Многие зароки и пафосные клятвы были порушены. Он изменился, что внешне, что внутренне, став пустой оболочкой того светлого и порывистого существа. Неизменными осталась лишь дорога, да родовая печать, что до сих пор иногда спадала с худых пальцев.