Последний архив - Андрей Петров (petrov)

— Для кого? — спросил Волков, хотя не был уверен, что Герц его слышит через временные слои.

— Для тех, кто построил эту лабораторию. Галактику. Вселенную. Мы думали, что эволюционируем случайно. Но каждый шаг был предопределён. Каждая мутация, каждое открытие, каждая война — всё вело к одному. К моменту, когда цивилизация достигает пика и передаёт свой уникальный опыт умирания. Урожай созрел — время жатвы.

Образ снова сместился.

Грузовой отсек "Персефоны".

Дарвин — но уже не тот Дарвин, которого оперировала Док. Это была более поздняя версия. Или более ранняя. В нелинейном времени сложно определить.

Он стоял в центре отсека, раскинув руки. Из его тела во все стороны расходились органические кабели, подключающиеся к системам корабля, к контейнерам, к самим переборкам. Он стал нервной системой "Персефоны".

— Понял, — говорил он, но не ртом. Голос исходил из динамиков, из вибрации корпуса, из самого воздуха. — Понял замысел. Мы не паразиты. Мы не случайность. Мы — датчики. Каждая форма жизни создана для сбора уникальных данных. Углеродная регистрирует один спектр опыта. Кремниевая — другой. Энергетическая — третий. А потом, в момент смерти, весь накопленный опыт передаётся в архив.

Наросты пульсировали в такт его словам.

— Но есть проблема. Живые существа цепляются за жизнь. Искажают данные попытками выжить. Поэтому нужен катализатор. Что-то, что обеспечит правильную смерть. Красивую. Информативную. Полную.

— "Мнемозина", — прошептал Волков.

— Не только. Тысячи станций по всей галактике. Может, по всей вселенной. Автоматические жнецы, собирающие урожай опыта. И знаете что самое забавное? — Дарвин рассмеялся, и корабль содрогнулся от этого смеха. — Мы думали, что исследуем космос. А на самом деле шли на бойню. Добровольно. С энтузиазмом.

Видение рассеялось, вернув Волкова в искажённую реальность станции. Но теперь он нёс в себе эти образы, эти откровения. Как и остальные — каждый увидел что-то своё в калейдоскопе времени.

Моряк стоял, прислонившись к стене — или к тому, что когда-то было стеной. Его губы двигались, но голос, исходивший из его горла, принадлежал не ему.

— Курс проложен, — говорил женский голос с акцентом, которого не существовало на Земле. — Семь парсеков до туманности. Запасов хватит, если экономить. Но что мы там найдём? Новый дом? Или очередную ловушку звёзд?

Потом голос сменился — теперь это был скрежещущий механический тон.

— Системная ошибка в секторе 12-Б. Причина: органическое заражение. Рекомендуемое действие: полная стерилизация. Но... но я не хочу убивать их. Они поют мне. Их биоэлектрические импульсы создают такие красивые паттерны...

И снова смена — детский голос, полный ужаса.

— Мама говорит, что звёзды — это глаза богов. Но почему боги не моргают? Почему только смотрят? И почему мне кажется, что они голодные?

— Максим! — Волков тряхнул пилота за плечо.

Моряк моргнул, возвращаясь в себя. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то чужое — слишком много зрачков, неправильный цвет радужки. Потом всё нормализовалось.

— Шеф? Я... что я говорил?

— Не ты. Кто-то через тебя.

— Экипажи, — пояснила Первая. — Тысячи экипажей кораблей, попавших в ловушки архивов. Их последние мысли, последние слова. Архив использует вас как динамики для воспроизведения.

— Почему именно меня?

— Ты пилот. Они тоже были пилотами. Резонанс профессионального опыта. Архив группирует данные по категориям.

Волков почувствовал холод, пробегающий по спине. Если Моряк резонирует с пилотами, то с кем резонирует он сам? С командирами погибших экспедиций? С теми, кто вёл своих людей на смерть?

И словно в ответ на его мысли, в голове зазвучал голос. Не Маши. Мужской, усталый, полный горечи.

Я привёл их сюда. Двенадцать душ, доверившихся моему опыту. Теперь одиннадцать из них — часть стен. А я... я последний. Оставляю эту запись для тех, кто придёт после. Не повторяйте моих ошибок. Не ищите ответов. Некоторые вопросы заданы не для того, чтобы на них отвечали.

Волков зажмурился, пытаясь вытолкнуть чужие мысли. Но они накатывали волнами.

Экипаж больше не узнаёт меня. Они смотрят моими глазами, но видят звёзды. Говорят моим голосом, но слова принадлежат архиву. Я ещё капитан этого корабля или уже экспонат?

Приказал затопить реактор. Лучше быстрая смерть, чем вечность в архиве. Но они улыбаются. Говорят, что смерть — это тоже данные. Что даже самоуничтожение будет записано, каталогизировано, сохранено.

Маша была бы сейчас ровесницей моего младшего офицера. Интересно, гордилась бы она отцом? Или прокляла бы за то, что выбрал звёзды вместо неё?

Последняя мысль ударила слишком близко к сердцу. Волков распахнул глаза и увидел её.

Маша стояла в трёх метрах от него. Не призрачная, не полупрозрачная — абсолютно реальная. Двенадцатилетняя, в том самом синем платье, которое он подарил ей на последний день рождения, который они отметили вместе.

— Не настоящая, — прошептал он.

— А что настоящее, папа? — она наклонила голову, и её рыжие волосы скользнули по плечу точно так, как он помнил. — Твои воспоминания обо мне? Но воспоминания меняются. Ты уже не помнишь, какого цвета были мои глаза при рождении.

Серо-голубые. Как у всех младенцев. Потом стали карими, как у матери.

— Видишь? Вспомнил только сейчас. А что ещё ты забыл? Мой первый шаг? Первое слово? Или то, как я плакала, когда ты уходил?

— Прекрати.

— Не могу. Я — часть тебя теперь. Архив извлёк меня из твоей памяти и дал форму. Я существую, пока ты помнишь. А ты будешь помнить вечно, правда?

Она подошла ближе. Волков отступил.

— Ты боишься меня, папа? Боишься девочки, которую сам убил своим отсутствием?

— Я не убивал тебя!

— Нет? А кто выбрал очередной рейс вместо того, чтобы остаться? Кто обещал вернуться к следующему дню рождения, но опоздал на три года? Кто получил сообщение о моей болезни, но решил, что доставка груза важнее?

Каждое слово било точно в цель. Потому что это были его собственные обвинения себе, озвученные детским голосом.

— Папочка устал обвинять себя, — Маша улыбнулась, и в её улыбке было что-то жестокое.