Последний архив - Андрей Петров (petrov)

их, полагаясь на инстинкт — или на память десятков пилотов, чьи голоса звучали в его голове. Повороты, которых не должно было быть. Проходы, появляющиеся на мгновение.

Кадет — все его версии — документировали побег, создавая карту нестабильного пространства.

Первая двигалась последней, её щупальца отбивались от наростов архива. Двухвековой опыт борьбы против системы, частью которой она когда-то была.

И Волков вёл их всех. Не зная куда. Просто прочь. Прочь от видений счастья, которое не принадлежало ему. Прочь от вечности в архиве. Прочь от судьбы урожая, готового к жатве.

Где-то впереди мерцал свет. Не свет архива — что-то другое. Холодное сияние звёзд? Или новая ловушка?

Не важно. Важно двигаться. Пока можешь. Пока остаёшься собой.

Пока ещё есть надежда оставить свой след — не в архиве мёртвых миров, а в памяти живых.

Если где-то ещё остались живые.

Если сама жизнь — не просто этап в программе вселенской жатвы.

Если...

Коридор оборвался. Перед ними была пустота. Не космическая — иная. Пустота между реальностями. Между возможностями. Между жизнью и записью о жизни.

И где-то в этой пустоте пульсировало сердце архива. Ждало. Терпеливо. Вечно.

Потому что время было на его стороне.

Время всегда на стороне тех, кто может ждать вечность.

Глава 6. Музей энтропии

Пустота между реальностями оказалась не пустотой. Это было пространство возможностей, где каждая несбывшаяся судьба оставляла след, а каждая погибшая цивилизация продолжала существовать в момент своей агонии.

Волков шагнул в эту не-пустоту первым. Ощущение было как падение сквозь ледяную воду — шок, дезориентация, невозможность дышать. Потом реальность снова обрела форму, но форма была неправильной.

Они стояли в зале, которого не могло существовать. Стены изгибались под углами. Потолок был одновременно близко и бесконечно далеко. Пол состоял из шестиугольных плит, каждая из которых отражала не их лица, а лица тех, кто стоял здесь раньше. Тысячи отражений, наслоенных друг на друга палимпсестом времени.

Но самым жутким был не зал. Это были экспонаты.

Вдоль стен, в нишах, которые появлялись и исчезали в зависимости от угла зрения, стояли фигуры. Некоторые выглядели почти человеческими — члены предыдущих экспедиций, застывшие в момент трансформации. Другие принадлежали расам, которые Волков не мог даже классифицировать.

Ближайшая фигура была женщиной в форме астрогеолога. На выцветшей нашивке едва читалось: "К. Петрова, НИС Магеллан". Она стояла с поднятыми руками, словно защищаясь от чего-то. Пальцы — человеческие у основания — удлинялись, превращаясь в кристаллические нити. Между ними натянулась плёнка из того же материала, что покрывал стены. Она пульсировала в такт невидимому сердцебиению. Половина лица сохранила человеческие черты — скулы, губы, ресницы. Другая половина кристаллизовалась, превратившись в структуру из живого хрусталя. Грани преломляли свет станции, создавая радужные блики, гипнотизирующие своим танцем.

Её глаза были открыты. И следили за вошедшими.

— Не подходите близко, — предупредила Первая. — Они не мертвы. Не живы. Что-то между. Архив сохраняет их в момент перехода. Вечное становление без возможности стать.

— Мы можем им помочь? — спросила Гремлин.

— Помочь? — Первая усмехнулась, но в усмешке была только горечь. — Они счастливы. Посмотрите внимательнее.

Волков присмотрелся. И увидел. Лицо Петровой было искажено не ужасом, а... экстазом? Губы приоткрыты в беззвучном вздохе наслаждения. В кристаллических участках кожи мерцали образы — звёздные системы, туманности, галактики. Она видела всё. Понимала всё. И это понимание было невыносимым наслаждением.

— Момент прозрения растянут на вечность, — пояснила Первая. — Секунда, когда ограниченный человеческий разум соприкасается с бесконечностью архива. Для них прошла доля мгновения. Но это мгновение длится уже десятилетия.

Моряк подошёл к другому экспонату — мужчине в скафандре старого образца. Половина его тела была человеческой, другая состояла из того же органического материала, что покрывал стены станции. Граница проходила точно по центру — идеальная симметрия трансформации.

— Капитан Томас Ричардсон, — прочитал Моряк на бейдже. — Тот самый, которого мы встретили раньше. Но это другая версия?

— Или тjn же в другой момент времени, — сказал Кадет. Все его версии теперь двигались синхронно, создавая эффект размытия в движении. — Архив существует во всех временах сразу. Каждый экспонат — это срез четырёхмерного объекта.

Дальше по залу экспонаты становились всё более странными. Существо с шестью руками и головой, состоящей из вращающихся колец. Нечто, похожее на дерево из живого стекла. Клубок щупалец с человеческими глазами на концах.

И все они были живы в своей застывшей агонии-экстазе.

— Сюда, — Первая указала на проход в дальней стене. — Это только прихожая. Основная экспозиция дальше.

Они двинулись между застывших фигур. Некоторые поворачивали головы вслед — медленно, словно движение давалось с огромным трудом. Одна фигура — ребёнок лет десяти с крыльями из металлической фольги — протянула руку, и Волков едва успел отпрянуть. Там, где детские пальцы коснулись воздуха, остались светящиеся следы.

Проход вёл в новый зал. Если первый был музеем трансформаций, то этот...

— Зал последних слов, — прошептала Первая.

Помещение было сферическим, с акустикой, усиливающей каждый звук. Но здесь не было тишины. Воздух дрожал от голосов — тысяч, миллионов голосов, говорящих одновременно. Каждый произносил последние слова своей цивилизации.

Некоторые были на языках, которые человеческое ухо могло воспринять. Большинство — за пределами восприятия. Но архив транслировал не только звуки. Он передавал смысл напрямую в сознание.

"Они внутри математики. Живут между простыми числами. Мы открыли уравнение и выпустили их."

"Дети рождаются уже заражёнными. Проверьте затылочную кость. Если есть узор - не давайте им смотреть на звёзды."

"Перестаньте считать. Серьёзно. После девятизначных чисел начинается территория ИНЫХ."

"Красиво. Так красиво. Почему никто не предупредил, что смерть так прекрасна?"

"Оно пахнет корицей и детством. Не вдыхайте, когда придёт за вами. Не вдыхайте."

Каждый голос накладывался на другие, создавая какофонию предсмертных откровений. Но постепенно, словно настраиваясь на частоту отчаяния, Волков начал различать паттерны. Одни и те же темы, повторяющиеся раз за разом.

Преданные звёзды.