Клуб любителей фантастики, 2005 - Андрей Николаев

Она жила одна: ее мать умерла несколько лет назад, отец и два брата — сорок дней… как и жених. Поминки у нас обычно справляли всем селом — но только не теперь, когда горе не обошло ни одной избы. Все окна и двери — наглухо заперты; мерцание свечей за ставнями. В каждой — свои покойники, свои поминки.

Мама тоже зажгла свечу. Достала из погреба бутыль настойки на кедровых почках и травах; налила, вздохнула. Кусочки черного хлеба на четырех кружках с водой в ряд уже превратились в сухари, тронутые плесенью.

И мой отец сказал:

— Здравствуй.

Мама никогда не говорила о той ночи: ни полуслова. Даже, наверное, себе самой.

На следующее утро она не поднимала взгляда выше первой ступеньки крыльца — а потому не видела, что и другие, все без исключения женщины в черных косынках воровато прячут покрасневшие, припухшие, сумасшедшие глаза. Каждая из них думала — сон. Бесстыдный и сокровенный сон, во искупление которого нужно, наверное, поставить свечку в пустой церкви, где некому править службу…

Я часто размышляю: всё могло бы сложиться по-другому, если б наш престарелый батюшка — его, я знаю, все село уговаривало остаться! — послушался уговоров и не пристроил на ревматичном плече, покрытом рясой, лямку ружья. Если бы…

Он бы огласил: чудо!.. Ему бы поверили. Как, надеюсь, поверят мне, когда я в толстенной монографии проанализирую во всех возможных аспектах природу того уникального феномена. Мне — может быть; но ему, бородатому заместителю Бога в нашем селе, нелепо разнесенному в клочья у железной дороги, — поверили бы точно.

Чудо. Боже мой, как было бы просто…

К началу зимы все уже всё знали — и о себе, и друг о друге. Но продолжали бессмысленно, словно длинное шило, торчащее из мешка, скрывать каждая свою тайну. Необъяснимую — а потому темную, потустороннюю, срамную.

Все женщины, чьи мужья…

И моя мама.

Самые решительные еще осенью без лишних причитаний выпили отвар знахарки Лушки. Именно эти «счастливо отделавшиеся» бабы сформировали в селе костяк, к которому затем прилепились старухи, давние вдовы, одинокие молодки, невостребованные девки и дети-подростки обоих полов, — разношерстный, но единый фронт, ощетинившийся против женщин с одинаково круглыми животами.

А большинство из последних, затравленно кусая губы, твердили: это еще тогда… Действительно, что делает любой мужчина в последнюю ночь перед тем, как уйти на войну?.. А больше ничего не было. Не было!!! И не могло быть…

Им не верили. Впрочем, обещали подсчитать: все-таки сорок дней.

Кто-то первым измыслил: «курвы нечистого». Прижилось. Ох как прижилось…

Истерия нарастала; по мере того, как приближался срок, ни одна из тех женщин уже не могла безнаказанно выйти из избы. Началось с мальчишек, с веселыми воплями «курва!» пулявших снежками из-за плетня, — а через пару недель вокруг каждой моментально образовывались азартно звереющие толпы; накидывались скопом, валили на землю, били ногами: «Скинь, курва нечистого! Скинь!!!»

Несколько раз достигали цели. Кого-то забили насмерть…

Мама наглухо заперлась в избе. Питалась запасами из погреба, глубокой ночью пробиралась за водой к колодцу. Ее хозяйство разворовали под тем предлогом, что некому ходить за скотиной, — но врываться в избу не пробовали, даже тогда, когда всеобщее безумие достигло апогея. Дом-крепость — святое для нашего народа. Сложно вообще-то постичь этот «наш народ» с его святынями…

В конце апреля в селе начали рождаться дети — у первых из них теоретически могли быть «живые» отцы. Но и это не спешили брать на веру: вдруг-таки «ублюдок нечистого», только семимесячный?!

Знахарка Лушка бестрепетно ходила по избам, помогая всем без исключения роженицам. Так повелось уже много десятков лет, — но именно теперь заговорили о том, что она, знахарка, колдунья, уж точно связана с потусторонними силами… Нет, Лушку никто не тронул. Она была нужна. И, думаю, ее боялись.

Зато в тайге и по берегам реки еще не один год находили останки новорожденных младенцев. Сейчас уже не узнать, кто совершал эти нечеловеческие преступления: свихнувшаяся фанатичная толпа?., или сами женщины, доведенные до крайнего отчаяния?

…Я появился на свет точно в срок. Как раз отцветала черемуха.

Я проводил демографическое исследование: по статистике, примерно через поколение у нас должен был восстановиться нормальный баланс возрастных и половых составляющих населения. Уже должен был… Конечно, если учесть естественные миграционные процессы нынешнего века, к настоящему моменту наше село все равно неминуемо постарело бы; но уж точно не стояло бы на пороге смерти.

Да, предвижу еще одно ваше возражение: у меня никак не могло быть точных данных относительно соотношения мальчиков и девочек среди… нас. Но я уверен, что оно было строго оптимальным. Возможно, мне как ученому-материалисту не делает чести такая уверенность…

Так или иначе, нас осталось только пятеро. Пятеро де-тей-одногодков, самых младших, беззащитных, с рождения словно отмеченных тем бубновым тузом на спине, который заставлял одновременно и панически бояться, и гнать до изнеможения потайте заклейменных таким образом каторжников. «Ублюдок нечистого». До четырех лет я наивно отзывался на это прозвище, как на собственное имя.

Нет, мы не сбились в одну маленькую стайку, ощетинившись против остального мира. От начала и до сих пор мы были — каждый сам по себе, отверженный и одинокий.

Кроме меня и Савы.

Но расскажу обо всех, по порядку. Все, что удалось узнать, — а я приложил немало усилий, чтобы разыскать, выяснить, попробовать свести в систему отрывочные сведения. Люди, появившиеся на свет столь удивительным, потусторонним путем, — мы не могли быть такими, как все. Я хотел в это верить.

Влас. Он с детства был очень высоким и крепким, так что мог помериться силой и с мальчишками старше на два-три года. И он мерился. Он дрался там, где мы, остальные, полагались только на быстрые ноги и отчаянную удачу беглецов. Влас мог развернуться навстречу целой ораве старших, возбужденных, улюлюкающих. Он не выходил из дому без тяжелой свинчатки в кармане, а лет в девять заимел настоящий охотничий нож.

Его боялись. Его прозвали «бешеным дьяволом» и перестали устраивать на него засады после того, как внук Михеевны, здоровенный подросток, месяц провалялся дома с рассеченным животом. Четырнадцатилетнему Власу стоило выйти на улицу, чтобы она пустела; его опасались и парни, и девки, и взрослые бабы. Шепотом передавали историю о том, как Влас залучил у речки вдову механика Данилы, после чего она, как и полтора десятка лет назад, бегала к Лушке за отваром…