Война - Аркадий Бабченко

Если б мы простояли еще несколько секунд, я бы убил этого «чеха». Тогда нашу колонну сожгли бы.

«Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

Мы не знаем, за что воюем. У нас нет цели, нет нравственного, внутреннего оправдания. Нас отправляют умирать и убивать неизвестно за что, нам просто не повезло – выпало родиться восемнадцать лет назад, чтобы подрасти как раз к этой войне. Вот и вся наша вина.

У нас есть только одно – надежда. Надежда выжить и сохранить свое «я». Остаться человеком.

В свои восемнадцать лет мы так остро чувствуем несправедливость! Каждый из нас, кто выживет в этой бойне, будет «враг кривде до последнего дня». Мы верим: зло никогда не должно повториться.

Мы воевали не с «чехами». Мы дрались против лжи и продажности, за добро и справедливость.

Каждый выпущенный в нас снаряд был выпущен в молодость этого мира, в желание изменить эту паскудную жизнь. Каждый снаряд попадал прямо в наши сердца. Он разрывал не только тела, но и души, и под этим дьявольским огнем наше мировоззрение рассыпалось в прах и рухнуло, и уже нечем было заполнить образовавшуюся внутри пустоту. У нас не осталось ничего, кроме самих себя; все, что у нас есть, – это наши товарищи, которые вжимались в землю рядом с нами. «Все, что мы знаем о жизни, – это смерть»; все, что мы любим, – это наше прошлое, призрачный мираж в бушующем мире.

Мы знаем только одну добродетель – самопожертво вание.

«Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

Это наше кредо. Если меня когда-нибудь спросят: «За что ты воевал там?» – я скажу: «За тех, кто вжимался в землю рядом со мной». Мы воевали только друг за друга.

В Чечне было убито все наше поколение – целое поколение русских людей. Даже те из нас, кто остался жив, – разве это те восемнадцатилетние смешливые парни, которых когда-то провожали в армию? Нет, мы умерли. Мы все умерли на этой войне.

«Мы неожиданно очутились в ужасном одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим».

Аргун

Мы сидим с Фиксой на траве около забора и ждем двух чеченят. Наслаждаемся давно забытым ощущением чистоты и тепла, шевелим пальцами босых ног, курим.

Четвертый день батальон стоит в Аргуне на консервном заводе. Это лучшее из всех мест нашей дислокации. По периметру завод обнесен забором. Два АГСа[21] стоят у нас в административном корпусе, два – на крыше мясного цеха и еще пулеметное гнездо на втором этаже проходной. Таким образом мы контролируем все пространство вокруг и чувствуем себя в относительной безопасности.

Мы отдыхаем.

Наступил апрель, солнце припекает уже весьма чувствительно. Пинча обрезал кальсоны по колено и щеголяет в этих самодельных шортах, словно отпускник на пляже. Из одежды на нем больше ничего нет, если не считать растоптанных кирзачей с огромными, как паровозная труба, раструбами, в которых его тощие ноги бултыхаются, будто спички в стаканах.

Весь взвод следует его примеру. Это не дань моде или желание расслабиться, хотя ясно, что в шортах намного лучше, чем в заскорузлых от грязи, пота и гноя штанах. Но дело не в этом: шорты для нас столь же важны, как бинты или стрептоцид. Язвы – вот основная причина, по которой мы с готовностью ополовинили свои кальсоны. При стрептодермии солнце – первое лекарство, и язвы, которые в горах не заживали месяцами, сейчас затягиваются за пару дней. Днями напролет мы валяемся на траве и загораем, подставляя дырявые шкуры теплу.

Сейчас мы похожи друг на друга как родные братья. Да мы и есть братья. Нет на свете людей более близких друг другу, чем эти тощие, с искусанными вшами подмышками и загорелыми «воротниками» на белой гноящейся коже солдаты…

На нашем участке тихо. Начальство нас не трогает, мы отсыпаемся и отъедаемся. Вчера нам устроили баню с заменой белья – теперь два-три дня вши не будут нас беспокоить, это отрадно.

– Спорим на пять сигарет, я затушу об пятку бычок! – говорит Фикса.

– Нашел, чем удивить, – отзываюсь я. – Такой фокус я и сам могу проделать, да к тому же всего за две сигареты.

Кожа на ступнях давно уже стала дубовой, как у носорога. Однажды я на спор вогнал себе в пятку иголку, и она вошла больше чем на сантиметр, прежде чем я почувствовал боль.

– Знаешь, пожалуй, начальство поступает слишком расточительно, отправляя погибших на родину, – продолжает Фикса. – Куда как рачительней было бы использовать нас и после смерти. Солдатские шкуры можно пустить на портупеи. А из пяток одного взвода можно настругать неплохой бронежилет.

– Угу. Из тех, кто погиб на сопке, как раз получилось бы несколько штук. Скажи об этом зампотылу, может, он даст тебе отпуск за рационализацию.

– Нет, зампотылу нельзя, – отказывается Фикса, – а то он продаст идею чеченам и начнет приторговывать трупами.

На его лице не появляется и тени улыбки.

На траве лежат две сигнальные ракеты. Мы собираемся обменять их на анашу. В этом углу забора есть небольшая щель, и здесь уже образовался рынок. По ту сторону весь день сидят чеченята, с нашей стороны подходят солдаты, предлагают свой товар – тушенку, соляру, камуфляж. Полчаса назад батальонный повар пропихнул в щель коробку с маслом. Фикса предложил набить ему морду, но не хотелось вставать.

С нас в качестве аванса чеченята уже стрясли три сигналки. Теперь мы ждем, когда они принесут обещанный коробок шмали, чтобы обменять его на оставшиеся две.

Нас угощают мясом. Пехота застрелила сторожевую собаку, сейчас они жарят ее на костре. У Фиксы оказались земляки в этом взводе, и нам перепало по два ребра. Все-таки землячество – великая вещь. Только вдали от дома понимаешь, насколько важен тебе человек, который в детстве ходил по тем же улицам и дышал тем же воздухом, что и ты. Ты никогда не виделся с ним раньше и вряд ли увидишься потом, но сейчас вы – братья, и каждый пожертвует для другого всем.

Мы жуем жесткое мясо, горький жир стекает по нашим пальцам. Вкусно.

– Сюда бы лучку еще, – говорит Фикса. – Я мясо с зеленью люблю. А больше всего люблю свинину, жаренную с картошкой и луком. У меня жена знает в этом толк. Шкварки надо жарить до тех пор, пока они не загнутся краями кверху, иначе сало будет тушеным и невкусным. А вот когда весь жир уже шкворчит на сковороде, она кладет мелко порезанную картошечку, поджаривает с одной стороны, и когда первый раз мешает, то солит и добавляет лук. Его надо обязательно после картошки кидать, а то подгорит. И вот когда…

– Заткнись, Фикса, – перебиваю я его. Мне вдруг ужасно захотелось картошки с салом, и слушать эти гастрономические откровения я больше не могу. – Здесь нет свиней, «чехи» – мусульмане и сала не едят.

– Это ты точно заметил, свинью здесь днем с огнем не сыщешь. Нерусь поганая. Откуда у них сало, если они даже подтираться по-человечески не умеют!

Наши солдаты почему-то особенно сильно ненавидят «чехов» именно за то, что они подмываются. В каждом доме есть специальные такие кувшинчики из серебристого металла с длинными носиками, расписанные арабской вязью. Парни поначалу никак не могли сообразить, для чего они предназначены, и заваривали в них чай. Когда им рассказали, солдаты взбесились. Занимая дом, мы первым делом выпихиваем из него сапогами или выносим на палочках эти кувшины. Нам наплевать на веру, что Аллах, что Иисус – все едино, мы все воспитаны и выращены безбожниками, но именно эти кувшины олицетворяют всю разницу наших культур. Мне кажется, замполиты могли бы выдавать их вместо листовок.

– У меня двоюродный брат в Таджикистане служил, так таджики вообще для этого дела голыши используют, – говорю я, обгладывая ребра.

– Ну и как там, в Таджикии? Поди, лучше, чем здесь? Чего брат-то рассказывает?

– Ничего не рассказывает, – отвечаю я. – Он погиб.

Брат погиб, когда ему оставалось два месяца до дембеля. Он сам вызвался в тот рейд на границу. Дозор сформировали из только что призванного молодняка, парни еще ничего не умели, и брат вызвался идти вместо молодого. Он был пулеметчиком и, когда начался бой, прикрывал отход группы. Снайпер положил пулю ему прямо в висок. Такое ранение называется у нас «розочка». Когда пуля попадает с близкого расстояния в голову, то череп раскрывается, как роза, и его уже не собрать. Брата так и хоронили с перевязанной головой, иначе она развалилась бы прямо в гробу…

– Да, блин… – вздыхает Фикса. – Это все одна война, вот что я тебе скажу. И знаешь, что еще? Чечня – это цветочки. Большая война еще впереди, вот увидишь.

– Ты так думаешь?

– Да. Я так думаю. И еще я думаю, что выживу на этой войне.

– Я тоже. Может быть, именно потому, что погиб брат, я верю, что выживу я. Двум Бабченко на одной войне не умирать.

Мы догрызаем ребра. Остаются твердые кости, которые уже не могут осилить наши зубы. Огрызки мы засовываем за щеку, как карамельки, и, лежа на спине, высасываем из них остатки жира. Четверть часа сосредоточенно чавкаем, но и это удовольствие наконец заканчивается.