Война - Аркадий Бабченко

Я сижу в траншее, прижавшись щекой к земле и стиснув руками автомат, и смотрю, как от разрывов по стенкам осыпается земля. За моей спиной, так же скукожившись, сидит Андрюха, за ним – Зюзик, дальше – Пан. Весь наш батальон сидит сейчас в траншеях, вжавшись в землю, и ждет.

Время давно утратило свое значение. Не знаю, сколько мы так сидим, – века, тысячелетия? Нет, всего лишь часы…

Мы открываем огонь по селу. Стреляем туда, откуда вылетают мины; наши пули исчезают во дворах, и опять ничего не меняется. Все то же село, блестящие на солнце крыши, качающиеся чинары, пустота и смерть. Бред какой-то, идиотский сон.

Наконец мины перестают падать. Мы выжидаем еще какое-то время, потом вылезаем из траншеи.

Почва сплошь испещрена воронками. Как будто земля в этом месте переболела оспой. Несколько мин угодило в пруд, и его вывернуло наизнанку, грязь и тина плавают на поверхности, вода стала черной.

У нас один убитый. Танкист. Его убило самой первой миной, которая разорвалась около танка. Он так и лежит там, под гусеницей, накрытый плащ-палаткой.

Еще одному парню оторвало ногу.

В войне, оказывается, нет ничего необычного. Это жизнь, обыкновенная жизнь, только в очень сложных условиях и с постоянным сознанием, что тебя пытаются убить.

Ничего не меняется, когда кто-то погибает. Мы все так же воруем воду на кухне, едим невкусный молочный суп и получаем звездюли. Мы живем той жизнью, какой люди жили в степи и тысячу, и десять тысяч лет назад, и смерть здесь такое же естественное явление, как голод, жажда или побои.

Иногда обстрелы бывают довольно интенсивными, иногда они даже превращаются в перестрелки. Временами начинают работать подствольники, и мы стреляем по красным вспышкам в темноте. Бэтээры открывают огонь из КПВТ. Потом все стихает. Иногда у нас кого-нибудь ранят или убивают, а иногда нет.

После обстрела мы сидим в окопах, прижав автомат стволом к щеке, и ждем утра. Один из нас наблюдает, остальные слушают, никто не спит. В ночи тарахтит дырчик, но звук бензогенератора не мешает нам, он уже давно слился для нас с другими звуками ночи, и мы перестали обращать на него внимание.

Утром жизнь начинается снова. Приходит водовозка, мы берем бачки и идем воровать воду, а на кухне нам раздают звездюли. Вот и все.

Нас посылают в аэропорт «Северный» за новобранцами. Грозный лежит в руинах, здесь не осталось ни одного целого дома, ни одного дерева, ни одного человека. Улицы, усеянные воронками, завалены кирпичами и ветками; кое-где встречаются неубранные трупы.

Мы впервые в Грозном и крутим головами во все стороны, разглядывая мертвый город.

Кругом стреляют, стрельба не прекращается ни на секунду. Между тем людей не видно и непонятно, кто в кого стреляет. Бой идет где-то во дворах, мимо которых мы несемся на бешеной скорости, не останавливаясь.

– Словно в Сталинграде, – орет Зюзик, пытаясь перекричать встречный ветер.

Ему никто не отвечает.

Мне всегда казалось, что война черно-белая. Но она цветная.

Неправда, что здесь птицы не поют и деревья не растут. Людей убивают среди ярких красок, среди зелени деревьев, под ясным синим небом. А вокруг буйствует жизнь. Птицы заливаются, трава пестрит цветами. Мертвые люди лежат на траве, и они совсем нестрашные. Они принадлежат этому цветному миру. Рядом с ними можно смеяться и разговаривать, человечество не замирает и не сходит с ума от вида трупов. Страшно только тогда, когда стреляют в тебя.

Это очень странно, что война цветная.

На обратном пути колонну расстреливают. Мы несемся по широкой улице, а по нам палят из окон. «Чехов» так много, что стреляет, кажется, каждое окно.

Две машины уже подбиты. Колонна не останавливается, чтобы подобрать раненых. Живые пытаются забраться на машины на ходу. Они прыгают на броню и цепляются руками за поручни. Одному это удается, его затаскивают наверх.

Я лежу на спине и стреляю по окнам. Все стреляют по окнам. Бэтээр трясет, очереди разлетаются веером и выбивают пыль из стен.

Надо мной яркое синее небо. Нельзя убивать людей, когда вокруг так красиво.

С переднего бэтээра падает солдат – очередью его сметает с брони. Наш водила не успевает отвернуть, и солдат летит под колеса. Бэтээр подпрыгивает. Я слышу, как хрустят кости.

Мы выходим из-под огня. Эта улица закончилась. Я не понимаю, почему я живой.

Я хочу узнать, как называется эта улица. Мне это кажется очень важным. Спрашиваю старшину.

Он стоит около палатки и пьет воду прямо из тубуса. Ручейки бегут по его подбородку и смывают пыль с кожи.

– Тебе не один ли хрен, – хрипло говорит он. – Я не знаю. Может, это улица Ленина, а может, и нет.

В полк мы привозим семьдесят три новобранца. Две машины сгорели, тринадцать человек убито, еще восемь пропало без вести.

В Грозном идут бои. Трупы на улицах никто не убирает. Они лежат на асфальте, на тротуарах, между разбитыми в щепки деревьями, словно принадлежат этому городу. Иногда по ним на большой скорости проносятся очумевшие бэтээры. Иногда их переворачивает разрывами. Около сгоревших машин лежат почерневшие кости.

Когда темнеет, на улице появляются странные силуэты в юбках. Их много, они бредут от бордюра к бордюру, останавливаясь около убитых. Порой переворачивают тела на спину и подолгу вглядываются в лица.

Мы никак не можем понять, кто это, а силуэты тем временем все приближаются к нашему блокпосту.

– Может, это какие-то горские племена, а, парни? Ну, может, горцы здесь носят юбки, как в Шотландии? – высказывает предположение Осипов.

Ему не отвечают.

Над заваленной трупами улицей висит полная луна, и между вздувшимися телами ходят привидения в юбках…

Кто-то не выдерживает и открывает огонь. Его поддерживают еще два-три человека, они успевают сделать несколько выстрелов и даже подстрелить один из силуэтов, пока с той стороны не раздаются голоса.

Женщины кричат по-русски, и до нас наконец доходит: это солдатские матери, они приехали сюда за своими пропавшими без вести сыновьями и пытаются сейчас разыскать их среди этих разорванных тел!

– Прекратить огонь! – кричит Тренчик. – Прекратить огонь, это же матери! Это же наши матери!

Несколько женщин подбегают к той, которая упала. Она ранена, ее подхватывают и несут во дворы.

Матерям на этой войне приходится хуже всего. Они не принадлежат ни к той стороне, ни к этой. От них отмахиваются русские генералы в Ханкале и в «Северном», наши солдаты не пускают их ночевать в батальоны и обстреливают с блокпостов.

«Чехи» увозят их в горы, насилуют, убивают там и скармливают их внутренности своим собакам. Об этом мне рассказал священник, которого мы освободили из плена.

Их предали все, этих русских женщин, они гибнут десятками, но все равно ходят по Чечне с фотографиями и ищут своих сыновей.

С рассветом матерей становится еще больше. Они переходят от одного тела к другому, долго всматриваются в обезображенные лица, закрыв рот платком. Они не плачут, просто сейчас очень жарко, и около трупов трудно дышать.

Одна женщина все-таки находит своего сына. В комендатуре ей дают машину, и она увозит тело в Ханкалу.

Остальные тела никто не забирает.

– Эй, русские, – кричат из домов нохчи, – заберите своих, э! Мы не будем стрелять! Забирайте!

Следующей ночью они пригоняют бульдозер и сгребают тела в воронки. Им не мешают, и за ночь они закапывают всех.

Нохчи убивают наших пленных. Они кричат нам с другого конца улицы, чтобы привлечь внимание, и показывают нескольких солдат. Парни избиты, руки связаны за спиной. «Чехи» смеются и что-то кричат нам по-своему, потом быстро кладут одного пленного боком на асфальт, прижимают голову ногой к земле и два раза ударяют ножом по горлу. Парень дергает связанными руками и мычит, а из его разрезанного горла на асфальт вытекает черный ручеек.

«Чехи» уходят за угол, оставив его умирать на дороге.

Солдат долго лежит без движения на боку, потом начинает дергаться. Он дергает связанными руками и пытается перевернуться, словно ему неудобно так лежать. Потом снова затихает. Парню больно шевелиться, и он покорно лежит на боку с перерезанным горлом, а черный ручей все вытекает и вытекает. Когда нам кажется, что он уже умер, парень опять начинает дергаться и пытается ползти. Затихает снова. Так продолжается очень долго. Кровь льется из его горла и пачкает лицо. Китель сполз к локтям, и, когда парень дергает руками, кровь из артерии брызгает на его голое плечо.

– Суки! – не выдерживает Мутный. Он вскакивает и кричит через блоки, не в силах больше смотреть. – Убейте же его наконец, пидоры! Пристрелите его, суки! Суки!

Он вскидывает автомат, но Осипов с Тренчиком успевают перехватить ствол. Они заламывают Мутному руки и прижимают к земле.

Мутный садится на корточки, обхватив голову руками, и мычит.

– Суки, суки, суки, – шепчет он.