Война - Аркадий Бабченко

Снаружи пулеметные вспышки освещают небольшие участки крыш. Черное небо прорезают строчки трассеров. Стреляют еще довольно интенсивно, но суета уже идет на убыль.

Кто-то, хрипло дышащий луковым перегаром, суется к нашему вагончику. Сука ушлая, тоже решил воспользоваться неразберихой!.. Аркаша не глядя пинает в темноту берцем, тот тип ойкает и отваливается в сторону.

– Ноги! – шепотом кричу я, и мы, спотыкаясь, скачками несемся к цехам.

Сундук с маслом невероятно тяжелый, он больно бьет по лодыжкам, выскальзывает из пальцев, но мы его ни за что не бросим. Бежать ужасно неудобно, помимо сундука в карманах трясутся банки, у меня из-за пазухи вот-вот выпадет сверток, и я все время придерживаю его свободной рукой.

Но вот и склады. Находим заранее подготовленную яму. Ставим туда сундук, вываливаем все свои банки и свертки, закидываем плащ-палатками, которые принесли с собой, присыпаем кирпичом и накрываем сверху листом железа. После этого быстро забираемся на крышу.

Стрельба уже почти совсем утихла. Мы, не скрываясь, бежим по крышам в сторону проходной. Перед мясным цехом спрыгиваем на землю и уже неторопливо идем к палаткам. Я толкаю Аркашу локтем в бок, он пихает меня плечом. Мы улыбаемся.

Утром весь батальон строят на плацу. Комбат рассказывает, что этой ночью, пока батальон отбивал атаку, какие-то мерзавцы вскрыли обозную кладовую и украли продукты у своих же товарищей. В связи с этим в батальоне сейчас будет досмотр личного имущества и боевой техники, всем стоять на плацу и не расходиться.

– Хрен там у своих же товарищей! – говорит Аркаша и подмигивает нам. – Товарищи в жизни бы не увидели этого масла. Будем считать, что мы делегаты батальона по дегустации продуктов нашего питания. Расскажем потом ребятам, как вкусно нас должны кормить.

Несколько часов нас держат на плацу. Зампотылу лично шмонает каждую палатку и каждый бэтээр, выкидывает вещи на землю, перевертывает нары, валит печки. Он злой, как собака, нижняя губа у него распухла. Вот куда угодил Аркашин берц! Нам чертовски повезло, что ночью зампотылу не схватил Аркашу за ногу и не стянул ботинок. Тогда бы нас забили до полу смерти. Но теперь вычислить ночных воришек невозможно, поэтому мы нагло пялимся на перекошенную рожу зампотылу и улыбаемся. Краденое надежно упрятано в яме, улик никаких.

Обыск продолжается шесть часов. Солнце жарит вовсю, хочется пить. Где-то я читал, что у фашистов в концлагерях была такая забава – держать людей полдня на плацу. Очень похоже. Но мы все равно довольны. За сундук с маслом мы готовы простоять хоть целую неделю.

– Приглашаю всех на чай, мужики, – говорит Аркаша. – Каждому обещаю по килограммовому бутерброду. А Пинчеру даже двойную порцию.

– Ух, ты! – говорит Пиночет. – А откуда масло-то?

– Там больше нету, – лыбится Аркаша.

Наконец батальон распускают. Как и следовало ожидать, зампотылу ничего не нашел. Да он и не надеялся что-либо найти, дураку понятно, что в палатке никто не стал бы хранить ворованное; просто мстил за разбитую губу.

Остаток дня мы слоняемся по заводу без дела, к яме не идем.

Ночью у нас опять стопроцентный караул. Крыша, ночь, АГС, Аргун…

Под утро мы оставляем свои позиции и пробираемся к складам. Аркаша светит фонариком в яму, мы с Лехой достаем добычу. Результат нашей вылазки таков: восемнадцать банок различных консервов, сахар, четыре комплекта сухпайков, здоровый шмат сала килограмма на три (это его я тащил за пазухой), две буханки консервированного хлеба (Леха принял их за курево, хотя как можно было спутать, непонятно: хлеб – в целлофановой упаковке, а курево – в бумаге, но все равно сгодится), шесть блоков сигарет и… дырчик! Наш дырчик, который мы смародерничали под Шатоем! Ну да, красная пластмассовая «Ямаха», вон и корпус треснутый! Он стоит в яме, укрытый плащ-палатками так, словно здесь его законное место.

– «Это масло, это масло»… – зло шипит Аркаша на Леху. – Ты чего, сливочное масло от машинного отличить не можешь?

– Не-а, я в последнее время вообще запахи плохо различаю. Наверное, нос копотью забило. А потом, он же в чехле, от него и сейчас-то несильно пахнет.

Это верно, зампотылу содержит дырчик в хорошем состоянии: ни одного подтека, все чистенько, сухенько.

– Ладно, его можно будет продать, – утешаю я. – «Чехи» за такой руку отрежут, не пожалеют, для них этот дырчик – манна небесная. Они от него двадцать дворов электрифицировать могут. Видали, как двигатель от «Жигулей» на колодки ставят и динамо-машину из него делают? А тут готовый генератор, да еще дизельный.

– Палево, – говорит Аркаша. – За забор не вынесем. А через дырку не пропихнуть. Оставим пока здесь. Может, чего-нибудь придумаем.

Оставшееся время до самого утра мы перетаскиваем награб ленное в палатку и в бэтээр к Куксу. Зажимаем по две банки под мышками и бредем по двору со скучающим видом, зевая, будто ходили до ветру. Сало и курево переносим за пазухой. Трофеи делим поровну. Пиночету дарим еще банку сгущенки в счет утерянного масла. У него через неделю день рождения. Пинча тает от счастья и прячет банку про запас, это лучший подарок в его жизни. Он говорит, что откроет ее не раньше пяти утра пятницы – часа, когда появился на свет. Врет, конечно, сожрет сегодня же ночью, не утерпит.

В этот вечер мы устраиваем праздник живота, за сечкой в обоз никто не идет, даже Пиноккио наедается ворованной тушенкой и всю ночь шумно портит воздух в палатке.

Нас снова строят на плацу в каре. Мы уже знаем, что сейчас будет.

Ночью комбат поймал двоих новобранцев из противотанкового взвода. Они пропихнули чеченятам несколько цинков с патронами, нажрались водки и уснули около щели.

На краю плаца в землю вкопана дыба – согнутая в виде виселицы толстая водопроводная труба. С дыбы свешиваются две веревки.

Пэтэвэшников выводят в центр строя. Их руки связаны за спиной телефонным проводом, они одеты в какие-то драные шинели и грязные кальсоны. Лица распухли от побоев и приобрели фиолетовый цвет, вместо глаз – огромные черные гематомы, сочащиеся в уголках гноем и слезами, разбитые губы не закрываются, из ртов тянется кровяная слюна и капает на босые грязные ноги. А ведь это не бомжи, это солдаты, обычные солдаты, половина армии у нас так выглядит.

Пэтэвэшников ставят на плацу, они задирают головы и сквозь щели в гематомах смотрят, как ветер раскачивает веревки. Лица солдат искажает ужас, они думают, что их будут вешать.

Комбат левой рукой берет одного за горло и сильно бьет его в нос. Голова солдата запрокидывается до самых лопаток, раздается хрустящий звук, брызгает кровью. Комбат разжимает пальцы, и пэтэвэшник со стоном оседает на асфальт.

Второго комбат ударяет ногой в пах, и тот молча валится на плац. Начинается избиение.

– Вы кому продавали патроны, пидоры? – кричит комбат, поочередно хватая солдат за волосы и задирая их распухшие лица, которые трясутся от ударов, как желе. Он зажимает головы между коленями и бьет наотмашь, сверху вниз. – Кому? «Чехам»? А ты убил хоть одного «чеха», пидор, чтобы тащить им патроны? А? Ты видел хоть одного? Может, ты, пидор, похоронки матерям писал? Смотри, вон стоят солдаты, восемнадцатилетние пацаны, они уже видели смерть, они смотрели ей в глаза, а ты, взрослое чмо, тащишь «чехам» патроны. Почему ты должен был жить и пить водку, когда они, щенки, умирали вместо тебя в горах? А? Расстреляю, гондон!

Мы не смотрим на избиение. Солдат били всегда, и это давно уже не вызывает у нас никакого интереса. Мы не очень-то жалеем пэтэвэшников. Не надо было попадаться. Комбат прав, они слишком мало пробыли на войне, чтобы продавать патроны. К тому же эти новобранцы пока чужие в нашем батальоне, они еще не стали солдатами, не стали одними из нас.

Больше всего в этой истории нас огорчает то, что теперь мы не сможем пользоваться щелью в заборе.

– Придурки, – злится Аркаша, – попалили щель! Сами попались и других подставили. Вот и продали мы дырчик!

Он огорчен больше других. Теперь, чтобы удовлетворять свою страсть к торговле, ему снова придется ходить на рынок.

На рынке нам не нравится: слишком опасно. Никогда не знаешь, вернешься ли назад. Покупать что-нибудь у «чехов» можно только с обочины, когда один из нас спрыгивает с брони и подходит к торговцам, а весь взвод наставляет продавцам в живот автоматы и наводчик разворачивает КПВТ. Рынок – территория врага. Слишком много народу, слишком мало места. Там нам стреляют в затылок, забирают оружие и выпихивают тела на дорогу. Там можно ходить, только выдернув чеку из гранаты и зажав ее в кулаке. Куда приятней было торговать около щели на своей территории. Там мы сами могли выстрелить в затылок кому угодно.

– Да, – говорит Леха, – жалко щель. И дырчик жалко.

Комбат распаляется все больше. У него что-то с головой после гор, пожалуй, он и вправду может забить этих двоих до смерти. Он бьет хрипящие тела ногами, солдаты извиваются, как червяки, пытаются прикрыть живот, почки. Связанные за спиной руки не дают им этого сделать, удары сыплются один за другим. Одному комбат попадает в горло, тот чавкает и больше не может дышать. Он дергает ногами и пытается заглотнуть воздух, выпучив глаза.