Ночи без тишины - Леонид Петрович Тримасов

прогуливаясь, Полосатый вернулся к псаломщику, заговорил с ним опять. Стригун ждал. Ждал, что поручик вернется и закончит начатую фразу, но от псаломщика Полосатый вдруг метнулся в толпу. Растаял в ней в одно мгновение. Стригун не успел даже заметить место, где скрылся поднятый воротник.

Скорее на улицу. Скорее дать сигнал ребятам. Стригун затопал по паперти, свернул за угол, под окна. И здесь — прямо лицом в лицо столкнулся с Масловым. Столкнулся и замер — почувствовал под ребром дуло нагана.

— Ты что! Бежать, шкура... — процедил тот зло и еще глубже вдавил наган в живот Стригуна.

— Да я...

— Тссс... — пригрозил стоявший рядом Карагандян. — Выкладывай, где Полосатый?

— Утек.

— Как утек?

— Из церкви.

— Эх... — Маслов ругнулся, оттолкнул Стригуна, бросился было к паперти, к людям, но Карагандян вовремя ухватился за его рукав:

— Назад!

И уже спокойнее пояснил другу:

— Иголку в сене искать...

— Вот-вот, — закивал Стригун. — Он придет... Завтра придет.

Маслов облегченно вздохнул, сунул наган в карман пальто.

— Это другое дело...

...В управление возвращались тихими боковыми улочками. Молчали. Только один раз нарушил тишину Маслов. Спросил:

— А шрам? Шрам не заметил на щеке?

Стригун сделал несколько шагов, словно ему требовалось время на раздумье:

— Как же! Шрам — самое первое дело... Есть шрам... От сих до сих.

Встал Маслов. Встал посреди дороги. Засмеялся, довольный, как ребенок:

— Я же говорил... Ведь говорил вам, черти. Он — поручик Янковский!

Поручика ребята не взяли. Даже не увидели его. Служба, как и в субботу, шла в Сергиевской церкви полным ходом. Звонили колокола. Толпился народ на паперти. Было по-весеннему тепло, неестественно тепло для декабря. Днем солнце и ветерок слизнули льдинки на арыках, размягчили землю. До самого вечера дышалось мартом и только с сумерками пал легкий холодок, но не знобящий, как бывает в раннюю весну, а ласковый, мягкий.

Ребята шли вчерашней дорогой вслед за Стригуном. Только не близко, а за квартала два, чтоб не спугнуть поручика. Шли и переговаривались. Подшучивали даже. Верили в удачу.

Ведь как бывает — все хорошо, сердце пьет радость. Пьет прежде, чем она должна явиться, эта радость. Чует ее, что ли...

За Жуковской услышали вскрик. Не громкий. Ни к чему он был сейчас. Не хотели даже верить — может, ослышались. Но все-таки прибавили шагу.

Карагандян шел первым. Первым и наткнулся на человека. Он лежал поперек тротуара. Мертвый. Руки еще таили тепло, но уже последнее, уходящее. Локоть уперся в мокрый кирпич, мокрый от крови — человек хотел, видно, подняться и не смог. Так и застыл.

Это был Стригун. Нож попал ему под лопатку, прямо в сердце. Успел лишь вскрикнуть. Этот вскрик и услышали ребята.

Поручик Янковский к церкви не подошел. Ни в этот день, ни в следующий. Знал, видимо, что Стригуна нет. И знал задолго до того, как произошло убийство на Пушкинской улице.

Думать, братец, надо...

Я вспомнил, как попал в конный отряд милиции. Позвал меня Елисеев. Позвал не на выгодную работу:

— Обмундирования пока нет. Наган получишь... И всё...

Оказалось, что лошадей тоже нет. Конный отряд без коней. Весело! Но я даже не пошутил по этому поводу. Только улыбнулся, дескать, ясно, не в одной милиции так.

Мне, как и большинству моих сверстников, хотелось на фронт. После Октября мы жили той грандиозной борьбой, которая охватила всю Россию. Революция! Это слово звучало для нас ощутимо. Мы воспринимали его по-особому. Мы творили его.

— Это тоже фронт, — сказал Елисеев. — И еще какой!

Я ходил тогда с винтовкой, полученной в мастерских накануне штурма крепости. Патронов уже не было, один-одинешенек таился в кармане шинели — на всякий случай. И все-таки расставаться с оружием не хотелось. Фронт до Ташкента был далеко, на Уральщине, там шумел Дутов со своими казаками. Надежды на скорую отправку на передовую почти никакой. Но я все же колебался. Бороться, громить контру — вот о чем мечталось. А тут милиция, охрана порядка, тишина. Именно тишина. Тишины не хотело сердце, протестовало.

Елисееву я верил. Уважал его, завидовал рассудительности и выдержке этого человека. В моем представлении он был настоящим рабочим-большевиком. Сошлись мы с ним в дни восстания, когда в городе шла борьба и почти на каждой улице стреляли. В одной рабочей дружине оказались. Вначале под командой солдата первого сибирского полка Крышнова. Убили Крышнова, избрали меня старшим. Старшим по военной части. Возрастом-то многие меня перешибли. И Елисеев тоже. Но я недавно вернулся с фронта и был, вроде, опытнее других. Через несколько дней бои кончились. Временное правительство свергнута, власть полностью перешла в руки рабочих.

И вот в такой момент встречается мне Елисеев и говорит — идем в конный отряд. Ответил, подумаю.

Думал недолго. Пришел в мастерские, в ревком, выложил все — так и так, мол, в милицию зовут.

— Иди! — говорят.

— А фронт?

— Приказываем, иди!

Вот и стал бойцом военной милиции.

Никакого конного отряда еще не было. Первое задание, которое получил от Плотникова, начальника третьего отделения милиции — не воров ловить, не бандитов стрелять — добыть лошадей.

Послали в Самарканд. Там рабочие разоружили казачий эскадрон, и целая конюшня оказалась без хозяина. Приехал, верно — кони. Все кавалерийское снаряжение, начиная от недоуздков и уздечек и кончая седлами и фуражными сетками. Плетей только не нашли — взяли их с собой казаки. Там, еще в Самарканде, я и облюбовал Пегашку. Строевой конь, выезжанный, наторенный в боевых схватках.

В Ташкенте, на товарной станции, нас встретили бойцы отряда. Все сто человек. Каждому не терпелось увидеть своего коня. Тут же снарядили лошадей и — в седла. Это был радостный и торжественный момент. Еще бы — отряд стал конным. Лошади заиграли под седоками, пошли в строй! Весело! Одному мне не повезло. Только я ногу в стремя, вдруг кони сцепились. Захватили и моего Пегашку. Рвут гривы, кусаются. Бросился разводить лошадей и угодил в самый горячий момент под копыто Пегашке. Метил в противника, попал мне в ребро. Прямо подковой. Хрустнула кость — разве устоит против железа.

Ребята на конях, а я на носилках — так и приехали в отделение. Неладно началась наша дружба с Пегашкой. Но я простил ему все. Без умысла в ребро мне саданул, не видел в гневе, кто подвернулся ему под копыто.