Тени утренней росы - Татьяна Воронцова

— Моя Селена, — бормотал он, продолжая тискать мои ягодицы. — Божественная душа, заключенная в стихиях...

Я задала вопрос раньше, чем успела понять, о чем, собственно, спрашиваю:

— Ты это сделал?

Я обернулась, наши взгляды встретились.

— Я, конечно, — скромно подтвердил Нейл. — А ты думала, тебя изнасиловал дух воинственного римлянина, погребенного в одной из пещер?

— Я не об этом.

— О чем же?

Господи, он же знает. Знает!

— Видишь ли, — я нервно сглотнула, — у меня было что-то вроде галлюцинации.

— Из-за секса со мной? — Он рассмеялся. — Это что-то новенькое, ей-богу. Похоже, я совершенствуюсь день ото дня.

Я ткнула его кулаком в грудь, но он снова только фыркнул тихонько от смеха и одним движением перевернул меня на спину. Склонился надо мной, покрывая легкими, скользящими поцелуями мои веки, губы, лоб...

— Нейл, я серьезно.

— Верю, моя дорогая. В твоей жизни все так чертовски серьезно.

Я почувствовала, что он просовывает свое жесткое колено между моих плотно сдвинутых ног и спросила себя, что же может сделать женщина, если ею пытается насильно овладеть вот такой дерзкий, неуправляемый мальчишка? Ничего, кроме как отдаться ему в ту же минуту без всякого сопротивления. Всецело и без оглядки. Два раза, десять, пятнадцать, сто раз подряд... Пока он не застонет на ее плече от нестерпимого, болезненного наслаждения и не прошепчет хрипло: «I’m crazy about you»[29].

Мы лежим рядышком у самого края пещеры, руки под подбородком, и смотрим сверху вниз на пронизанную солнечными лучами, с плеском набегающую на берег светло-синюю воду. Синь и голубизна — других оттенков нет. Но стоит обогнуть мыс, и там уже все иначе: другой цвет воды, другой песок на пляже. На Южном Крите нет двух одинаковых бухт.

— Первое подробное описание Маталы дал Гомер, рассказывая о кораблекрушении, которое потерпел Менелай, возвращаясь из Трои в Спарту. И это вполне возможно, учитывая коварство здешних подводных течений. Недалеко отсюда на дне морском были обнаружены остатки римских судов, перевозивших масло и вино.

Сквозь толщу воды я вижу остатки этих судов. Нет, я вижу эти суда целыми и невредимыми. Парусные галеры и галеоны, триеры и триремы, бороздящие воды Ливийского, Эгейского и Средиземного морей. Цари и воины, жрецы и ремесленники, скотоводы и землепашцы, сокровища, амбиции, державы... И где все это, Боже?

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после[30].

9

Никогда в жизни, вплоть до Страшного суда, я не забуду дорогу на Хора-Сфакион. От Агиос-Василиос до Селии еще куда ни шло, но от Селии до границы области Сфакья, минуя Нижний и Верхний Родакино, Аргулес и Скалоти, — это сущий ад, непрерывный, неослабевающий кошмар, от которого стынет в жилах кровь и волосы встают дыбом.

Первые полчаса я еще крепилась. Черная «Ямаха» Нейла уверенно шла впереди, и я твердила себе, что нужно расслабиться и автоматически повторять все его маневры, он-то наездил по этой дороге не одну сотню километров. Но на полпути к Като-Родакино, после двух или трех следующих одна за другой мертвых петель на высоте более четырехсот метров над уровнем моря (из-за этого самого моря, лежащего так близко и в тоже время так далеко внизу), нервы мои начали сдавать.

Довольно узкая (с автобусом ни за что не разъехаться) дорога, явно издеваясь, то взмывала вверх, то круто падала вниз, во время этих спусков и подъемов описывая вокруг скалистых выступов зигзаги, которые и у космонавта могли вызвать головокружение и тошноту. Обливаясь потом, я бешено рулила, еле сдерживаясь, чтобы не закричать: «Разбудите меня! я сплю! это не может быть правдой!»

На десятом километре жуткой трассы я не выдержала и начала притормаживать, а потом и вовсе остановилась. Обочин там не было, так что даже стоя вплотную к скале, я занимала целую полосу. Впрочем, разметки не было тоже. Как и ограждения у края обрыва. Я уронила голову на руль и разрыдалась от отчаяния, страха и отвращения к себе.

Через пять минут подъехал Нейл. Заглянул в салон, оценил ситуацию и полез в карман за сигаретами.

Я опустила стекло.

Хуже всего во мне то, что в стрессовых ситуациях я не поддаюсь ни на уговоры, ни на угрозы. Вообще ни на что. Всякая умственная деятельность прекращается, и я впадаю в ступор в ожидании момента, когда все неприятности останутся позади. Усилиями других людей или по прошествии времени — как получится. Так что я отлично знала — у этого парня нет шансов.

— До Като-Родакино три километра, — заговорил Нейл, глядя не на меня, а на дорогу, сосредоточенно дымя сигаретой.

Я всхлипнула, прижимая к глазам носовой платок.

— Это достаточно ровный участок пути, всего один крутой поворот.

Бесполезно уговаривать меня сдвинуться с места. Нужен вертолет, чтобы я опять оказалась в Рефимно или Аделиано-Кампо.

— От Като-Родакино до Ано-Родакино еще два километра. Подожди, не перебивай. Развернуться здесь все равно нельзя, сама видишь. Доедем до Ано-Родакино, там у меня есть приятель, я оставлю у него «Ямаху»...

— Ну и что? Зачем? Истерика уже набирала обороты.

— ...сам сяду за руль, — он указал на водительское сиденье моей машины, — и мы поедем дальше.

— Да? А обратно как? Обратно же все равно придется...

— Спокойно. — Он улыбнулся, не выдавая раздражения. — Обратно точно так же. В Ано-Родакино к нам присоединится Деметриос на «Ямахе», проводит нас до Селии, а там уж, извини, мы с тобой распрощаемся и двинем в обратную сторону. От Селии ты ведь сможешь самостоятельно добраться до Адели?

— От Селии смогу.

— Вот и хорошо. А теперь поехали. Три километра, потом еще два. Всего пять.

Забегая вперед, скажу: все так и вышло. Отзывчивый Деметриос, смуглый курчавый парень лет двадцати, с энтузиазмом вызвался проводить нас до ущелья Коцифи, что значительно дальше Селии. Устраиваясь за рулем «Ямахи», он беспрестанно цокал языком, издавал восторженные восклицания, перемигивался с Нейлом и улыбался до ушей. Когда же мы прощались, долго и пылко говорил мне что-то по-гречески — Нейл наотрез отказался переводить, — демонстративно прижимал руку к сердцу, порывался поцеловать мою руку и, пока я садилась в машину, кричал без умолку: «Андио, Елена! Исэ поли оморфи! Андио!» Дома я спросила Уранию, что это значит, и та, улыбнувшись, ответила: «Он сказал вам, мадам, что вы очень красивая».— «Так вот почему Нейл отказался переводить!» — «Нейл? Ваш приятель, который приходит сюда?» Я повернулась и встретила ее бесхитростный взгляд. «Мне нравится этот мужчина, мадам, — сказала Урания просто. — Он вам подходит».