Силуэт танцующей звезды - Ксения Дронова

Сперва — на сотую долю секунды она зависла в воздухе и Женька успела подумать, что ничего не случится. Но потом тарелка вдруг набрала скорость и рванулась к полу, словно железка к магниту… Разумеется, родители отругали ее за кучу осколков на полу, но это все стерлось из памяти. А вот пауза перед падением и резкий рывок — после… все это впечаталось в ее сознание и до сих пор кажется загадкой.

В тот момент, когда Ладка сказала про отъезд Игоря Ворона, Женькина тарелка снова зависла над краем.

Когда она услышала про жену и детей, тарелка набрала скорость и изо всех сил ударилась об пол.

Улыбаясь и разглаживая на бедрах длинное платье, Ладка изящно прошла по осколкам, открыла дверь и на целую вечность вышла из Женькиной жизни.

Синие сумерки навалились на зрительный зал и затопили его, но вдруг в оркестровой яме протяжно вскрикнула труба, потом зазвучала скрипка, музыка, звеня и переливаясь, взлетела к потолку и мрачная синева мгновенно отступила. Занавес открылся, и перед Женькой возник город ее мечты — нереальный, прозрачно-сапфировый, населенный странными, но очень красивыми существами. Вот этот в полосатом костюме, вертящийся на сцене слева, — морской конек, не иначе, а вон та девушка в розовом, вжавшаяся в правую кулису, — наверное, медуза…

Женька сглотнула и попыталась дышать ровно и спокойно. Она будет смотреть на сцену не отрываясь, чтобы ее мозг перестал вновь и вновь пережевывать одно и то же и просто отключился… Ей ничего не надо, она ничего ни у кого не просит, так пусть же ей удастся просидеть весь спектакль в немом восторге, а когда все закончится, пусть ее руки так же беспечно хлопают, как сотни других рук в этом зале! А не судорожно сжимают подлокотники жесткого театрального кресла… Женька пришла полюбоваться Вороном, и какая ей разница, что он женат и у него есть дети, и что очень скоро он навсегда покинет город, в котором она, Женька, увидела его и… Что? Зажгла звезду над крышей своего домика, и вцепилась в нее взглядом, и приникла к ее мерцающему свету, а звезда взяла и закатилась за соседскую крышу… Недовольно нахмурившись, Женька разжала пальцы и свела ладони вместе. Хватит фантазировать, больше никогда ничего не будет, это последний спектакль!..

Тем временем Ихтиандр встретил Гуттиэре, и с каждым па его любовь к девушке росла, и даже в зале затихли все шепотки, никто не кашлял и не шаркал ногами, словно боясь спугнуть эту первую робкую любовь… Игорь Ворон, как всегда, великолепен, и эта его вытянутая рука — если бы он хоть раз позвал Женьку к себе… вот так, одним движением кисти, чуть склонив темную голову набок! Конечно, она бы пришла, и Гуттиэре идет, удивительным образом разворачивая в стороны маленькие ножки в белых пуантах. Он уедет — сперва один, потом позовет к себе жену, наверное, просто вот так же протянет руку — и жена не сможет не отозваться на этот зов.

И дети… у него есть дети! Для которых он не артист, не взволнованный Ихтиандр и не грозный Отелло, и даже не Бармалей, — для них он папа, к которому можно прижаться и попросить рассказать сказку. Или покатать на плечах — Женьку папа катал, она это хорошо помнит: взбрыкивая и фыркая по-лошадиному, притопывая ногами в войлочных тапочках… она хохотала и ойкала, а папа делал вид, будто вот-вот ее уронит. Но на самом деле он бы ни за что и никогда ее не уронил! И Ворон тоже… Он любит своих детей, и обязательно позовет жену к себе за границу, в новую жизнь.

Женька зябко повела плечами. Надо было одеться потеплее, почему-то в зале ужасно холодно… Спектакль скоро кончится, и она вслед за толпой выйдет из театра, медленно пойдет по Горького к Проспекту, а оттуда — или к матери, или к бабке, или еще куда-нибудь, какая разница? Субботний вечер, люди веселятся, предвкушая завтрашнее приятное утро, а у нее все дни сливаются в одно долгое безделье, которому ни конца, ни края нет! И этот давящий клубок мыслей, который ей придется распутывать, ниточку за ниточкой, потому что иначе она сойдет с ума от страха и тревоги. Все вдруг стало таким мутным и нечетким, как будто она взглянула на привычные вещи через круглый аквариум и ничего вокруг не узнала…

Все не так, что происходит? Она вдруг оказалась за бортом лодки, в которой привычно плыла по течению столько лет… Ну, пусть ей только показались все эти взгляды и электрические разряды, перетекающие от Ворона к ней и обратно, он взрослый мужчина, а она — вчерашняя студентка, ничего не было — а ей хотелось, она ждала чего-то необыкновенного, вот и придумала себе своего Ворона. Который ничего общего не имеет с тем Игорем Вороном, который — зал восторженно ахнул! — сейчас на сцене трогательно прощается со своей любимой.

Хорошо, пусть она ничего не поняла в этом сложном театральном мире, она согласна так думать. Но ведь и за его пределами творится что-то неправильное! Женька не могла бы словами объяснить внезапно возникшее у нее ирреальное ощущение беды, но от него у нее страшно першит в горле и почему-то болят ключицы… Что за странную эсе-меску написал ей Трофим? Всего несколько слов, а смысл до нее не доходит, хотя она уже до тошноты насмотрелась на маленькие хитрые буковки… «Ты сама так хотела, видимо, так будет лучше, мы очень разные!» Конечно, они с ним разные, иначе бы она не влюбилась в него, а он бы не обратил внимания на нее, но разве это проблема? И чего она «сама хотела»? Как будет лучше, для кого лучше?.. Ни на один свой вопрос она до сих пор не получила ответа, хотя уже три дня штурмует звонками и посланиями Трофимов телефон, пытаясь хоть что-то понять в происходящем. Но Трофим как будто растворился в воздухе, исчез, оставив ее в полном недоумении.

Ихтиандр, наконец, расстался с Гуттиэре и прыгнул в море. Теперь ему больше никогда не вернуться на землю, где осталась его любовь, и каждое движение его сильного тела пронизано такой болью, что Женька опять стиснула кулачки, впившись ногтями в ладони… Наверное, это самое ужасное — расстаться с тем, кто, тебе дорог, зная, что это вечная разлука… Они оба будут жить дальше, только — без надежды когда-нибудь снова быть вместе!..

Занавес опустился, и Женька, цокая каблуками, почти побежала к выходу. Наверное, это была плохая идея — придти сюда, чтобы в последний раз посмотреть на Ворона. Она хотела издалека попрощаться с ним? Или ей необходимо было примириться с мыслью, что она — зритель, и никто более, а он — артист, и что ее мимолетные прикосновения к этому человеку оставили след только в ней, а для него она… да нет ее для него, вот и все. Это она хотела себе доказать? Да все и так было ясно… Впрочем, все равно бы она не высидела вечер дома — вне стен театра, где царит ее безупречный, необыкновенный, величественный… Ее Ворон. Нет, чужой.