Случайный спутник - Эвелин Беркман

— Хобби? — повторил он тихо и вроде бы даже с иронией. — Не совсем так. Видите ли, до 1939 года я был профессором истории XVIII века в Вюрцбургском университете. — Он выпрямился и с достоинством вскинул голову.

Тут-то она и увидела на его шее то, что скрывалось неудобным, неестественным наклоном подбородка. Этот человек весь, целиком, был сгустком обнаженных нервных окончаний и шрамов — таких же, как тот, жуткий, на шее, которую он прятал от чужих глаз. Он просто не выносил, когда на него смотрят, вот и все… Марта покачала головой. Ужасно, когда столь изувеченное существо, не говоря уж о человеке его достоинств, сидит в этой убогой лавчонке в кощунственном окружении газет и пестрых журнальчиков. Все вместе взятое — личные неудачи, невыносимая жалость к несчастному продавцу-профессору — вконец доконало ее, и, выйдя на улицу, она вдруг заплакала в голос, привлекая внимание прохожих, пока не догадалась зайти в подъезд.

Там Марта успокоилась, вытерла слезы и, открыв сумку, чтобы достать пудреницу, наткнулась на два ключа. Холодное прикосновение металла неожиданно воодушевило ее, оживив интерес к делу. Теперь можно заняться чем-то действительно стоящим — подробным осмотром архивохранилища, например. Зря она, конечно, утащила ключ от церкви, он-то ей теперь не понадобится.

Мысль о Цукхейзерах вызвала мгновенное отвращение. Следовало бы переехать в другой город, в Эгерт, к примеру. Нет, подумала она упрямо, нет. С какой стати из-за этих тупых деревенщин делать тридцать миль в день, туда и обратно? Она будет жить в их доме тем охотней, чем больше они хотят, чтобы она уехала: выставить ее они не посмеют. Подгоняемая вновь обретенной уверенностью, она поднялась со скамьи и быстро пошла туда, где припарковала машину. Дело близилось к вечеру. Завтра она примется за архив.

Через пять минут Марта уже гнала свой «фольксваген» в сторону Рейнольдс-Тюрма.

Глава 15

Как и следовало ожидать, в гостинице ей не очень обрадовались. Впрочем, тяжелый день в Вюрцбурге имел одно несомненно благотворное следствие: она перестала принимать мелочи близко к сердцу. Раздеваясь, Марта подумала, какой прекрасной закалкой будет день за днем жить под одной крышей с ненавистью Цукхейзеров. Плевать, осталось всего десять дней. Решено, остаток отпуска она использует на изучение архивохранилища.

Но внезапная мысль отогнала подступающую дремоту: это Я неотступное впечатление, что тебя преследуют, особенно весь этот кошмар в синагоге… Но если бы кто-то хотел ее известив или хотя бы причинить вред, у него была масса таких возможностей! А ведь ни одна из них не использована! Так стоит ли обращать внимание? Неужто она позволит себе испугаться звука, паутины, тени над головой? «Сама все напридумывала, — сказала она себе, не вполне, впрочем, убежденно. — Сама себе, дурочка, все навоображала!»

И уснула.

Вечер следующего дня застал Марту заново разочарованной и нестерпимо усталой от кропотливой работы. Восемь часов проскучала она, методически перелистывая фолианты, к которым, сколько можно было судить, в течение века не прикасалась ни одна живая душа. Начав с самой ранней даты, она пересмотрела содержимое каждой полки, не оставив без внимания ни одной книги, ни одного документа. Предпочитая дневной свет, она таскалась с охапками книг то вверх, то вниз; самые старые из них, тяжелые и нескладные, были оправлены в железо. До ломоты в пальцах она переворачивала страницы, сотни и сотни страниц, сначала морщинистого пергамента, потом древней нелощеной бумаги, грубой, желтой и ломкой. Документы, увековечившие деяния и подношения, свадебные контракты и договоры, были в прекрасном состоянии, и счетные книги тоже представляли собой определенный интерес — то есть, разумеется, для специалистов.

Строка за строкой книги отражали точную картину вельможного быта в пору его расцвета. Счета за содержание двора, счета за содержание конюшен, счета за вино и мясо, за свечи сальные и свечи восковые, счета торговцу дровами и поставщику древесного угля. Жалованье и прочие выплаты: конюшим, придворным дамам, хирургу, аптекарю. Счета за стирку: герцоги Восточной Франконии имели прачку для тонкого белья, прачку для верхней одежды и сверх того главную прачку. Костюмы для пажей, пара сапог для форейтора, факелы для лакеев его высочества. Мастеровые — под таким заголовком значились плотники, маляры, трубочисты, каретник. Разное: корм для собак, зерно для голубей, подрезка деревьев. Можно было, при желании, узнать, что они ели на обед в любой день любого года — все было увековечено в книгах. Когда на трон взошел отец Виктора, жизнь при дворе стала уда более роскошной: в книгах появились огромные счета за приемы и ужины, костюмированные балы и балеты. В графе «Выплаты» обнаружились строчки вроде: танцорам, музыкантам, герру Мартелли за декорации к пьесе «Двор любви». Когда принц Виктор получил свою принцессу, расходы опять подпрыгнули. Одни лишь карманные расходы Шарлотты составляли каждые три месяца эквивалент тысячи двухсот долларов. А молодой жене не сиделось на месте, она уезжала из герцогства, тогда только могла. И так оно шло по нарастающей. В столбцах появились записи: за путешествие ее высочества в Висбаден, за путешествие ее высочества в Эмс, за путешествие ее высочества в Берлин. Эти поездки, заметила Марта мимоходом, стоили около трех тысяч долларов каждая и оплачивались не из карманных денег принцессы, а из средств, предназначавшихся на содержание двора. И Виктор попустительствовал всем этим разъездам: не показав себя в итоге снисходительным мужем, он поначалу был им, и в архиве имелись тому несомненные доказательства.

Иногда под заголовком «Непредусмотренные расходы» значились факты несколько более занимательные, исполненные даже некоего мимолетного пафоса:

На похороны Джона, лакея-ирландца…………17 талеров

Бедный ирландец Джон, который умер так давно, так далеко от своей Ирландии и был так дешево похоронен! Конечно, все это не лишено любопытства, но Марту в первую очередь интересовали исторические документы, обладающие бесспорной научной ценностью, или же редкие автографы — а этого как раз в архиве и не было… Роясь в книгах, Марта не трогала тома, помеченные 1720 годом. Она делала это сознательно: не стоит, открывать книги, которые относятся к году смерти принцессы. Что-нибудь в них может дать надежду, новую нить к рубину, а потом, разумеется, все опять кончится разочарованием. Ни к чему больше тратить время на вздор. Вздор и бессмыслицу. Так она уговаривала себя, и напрасно: рубин сидел в сознании, как заноза.

И разумом, и усилием воли она покончила с поисками, но раззадоренное любопытство не соглашалось с этим решением, любопытство терзало, как мучает все незавершенное, не доведенное до конца. Все ли она сделала? Всюду ли заглянула? Не оставила ли чего-то необъясненным? Укоряя себя, она вспоминала, например, как тороплива была у гробницы принцессы, ее чутье подсказывало ей, что что-то неладно, а она к нему не прислушалась. Надо бы подумать об этом, разобраться, но… как она устала… было это связано с самой гробницей или с чем-то еще в склепе? Бесполезно. Не стоит ломать голову, пока она еще раз не побывает в церкви. Но ведь она твердо решила этого больше не делать. Нет, решение придется пересмотреть. Иначе не будет ей покоя.