Газета День Литературы # 163 (2010 3) - Газета День Литературы

Притворно и ахать и охать

Над горем великой страны,

Где топчется алчная похоть

У самой кремлёвской стены.

Твои ли посланцы, столица,

Урвав криминальный кусок,

На пляжах Ривьеры и Ниццы

Вальяжно плюют на песок.

Зачем воровству потакаешь?

Пивной разливаешь коктейль.

Зачем ты, столица, толкаешь

Своих дочерей на панель?

Зачем твои властные лица,

Сойдясь, присягнули РУБЛЮ?

...Прости, дорогая столица,

Я больше тебя не люблю.

ФИДЕЛЬ

Сквозь блоки, кордоны, пикеты

Далёких и близких земель,

По минному полю планеты

Идёт команданте Фидель.

Где стонет подкошено верба,

Где памятью славен Белград,

Кубинец, похожий на серба,

Геройски погиб, говорят...

За правду, за дальнего брата

Упал на чужую траву.

Но в полдень в долине Карата

Видали его наяву.

Какие молитвы хранили

Безумца от гибельных ран?

Ему – "Инш–Алла" – говорили.

А слышалось: "Но пасаран".

Над миром полуденным рея,

Крепчая надеждою встреч,

У северной кромки Кореи

Звучала испанская речь.

Горела священная мудрость

Звездой на родном кумаче.

А рядом – былые барбудос.

А рядом – прославленный Че.

Не сгинет Тирасполь мятежный.

Цхинвал не лишится земель,

Покуда – походкой железной

Идёт по планете – Фидель.

ДЛЯ НИХ

Какие морали! Какая идея?

Для них на Канарах цветёт орхидея

И снежную гладь превращая в панель,

Бесстыдную юбку задрал Куршавель.

Для них – развеваются флаги на яхтах.

Для них – надрывается быдло на вахтах.

И голову кружит сквозь хищный дурман

Смертями и златом набитый карман.

Во имя куражной забавы и блажи

Для них золотые раскинулись пляжи,

Где в землю чужую запрятав концы,

Присвоены виллы, бунгало, дворцы.

Для них лже-художники пишут портреты.

Для них – вертолёты и кабриолеты.

Для них, по понятьям, не жизнь, а малина...

Для них – приговор, самосуд, гильотина!

ЭТА ЖЕНЩИНА

Держит голову, как королева,

Излучает загадочный свет.

Эта женщина – вечная Ева

Затерялась в развалинах лет.

На исходе судьбы хорошея,

Словно носит астральный зарок.

Эти ребусы – бусы на шее.

Эти тайны перстней и серёг!

Этот запах с оттенком корицы,

Этих платьев немыслимый цвет!

И во взгляде бывалой тигрицы

Хищный отблеск далёких побед.

Дышит время легко и беспечно.

Каплет с майских садов молоко.

Эта женщина – вечное нечто.

И искусство её – велико!

Насылает тоску и напасти.

И зовёт, и деньгами сорит.

Первородное зарево страсти

Над её биополем горит.

Сквозь бетонные стены и зданья

Проникает как лёгкая тень.

Будоражит мужское сознанье.

Бередит лихорадочный день.

Только губы сжимаются горше

Над прощальной полоской земли.

...Что ей возраст – раз нет его больше.

...Что ей годы, коль годы прошли.

Лидия Сычёва НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ

РАССКАЗ

Лил дождь. Весь вечер, всю ночь, и весь следующий день. Что удивляться, если стояла осень. Октябрь 1995 года. Дождь – слёзы земли, это были освобождающие, горестные слёзы. По навсегда ушедшему, и, наверное, умершему миру. Было что-то величественно-мощное в этом оплакивании. Тёмное, беспросветное небо. Громада областного театра – бетонного здания, влажно черневшего в ночи. Блеск трамвайных путей – они уходили в ночь и терялись там, будто вели в иную, искусственную реальность. Транспорт ходил плохо, и на остановке скопилось порядочно народу. В чёрном, коричневом и сером. Почти неразличимые лица людей. Пахло тёплым хлебом – рядом с остановкой была булочная, и многие вечером, после работы, заходили в магазин. Работа ещё была, хотя за неё уже ничего не платили.

Что меня поразило – на остановке, в толпе, было несколько бомжей, опустившихся людей. Один из них лежал на скамейке. Другой, пьяный, качался возле мусорной урны. Третий, в фуфайке, в засаленных ватных штанах, заношенной шапке-ушанке, на ногах – нечто вроде онуч и грязнющие войлочные ботинки, лежал поодаль на небольшом асфальтовом возвышении. Дождь хлестал, а он закрывал лицо ладонью… Но эти бомжи не были изгоями среди мрачной, ждущей трамвая толпы. Никто над ними не смеялся, не плевал в них. Помню, старушка с характерным местным выговором, объясняла кому-то, что вот, мол, человек притомился и лежит. У меня было смешанное чувство отвращения (к грязи, к пьянству, к безволию) и жалости. Да, в сущности, мы все были безродинными бомжами в те годы. Родина была украдена, отнята безвозвратно. Кем? На этот вопрос и нынче ответить трудно (при всей его очевидности). Наверное, она была украдена чертями, бесами – если трактовать события метафизически.

Днём тоже шёл дождь, хотя и не такой сильный. Мы ездили по области (дороги оставляли желать лучшего) на козле-уазике, штурмуя размокшие колеи. Разговор шёл про школы, про власть, про деньги. Про то, что детям нечего есть. По пути встречались нищие, бедные селенья с заплаканными окнами домишек, с облупившейся голубой краской на ставнях, с могучими берёзами в палисадниках, с аккуратными поленницами дров – народ был готов к зиме… Нет, всё-таки родина ещё была жива, она пряталась за деревенскими занавесками в старых домах, набиралась сил в приземистых, дореволюционной постройки сельских школах, отдыхала, будто странница, у здешних погостов, тогда ещё не расцвеченных дорогущими помпезными памятниками бандитов, погибших в криминальных войнах.

Потом мы были в школе, где голодали учителя, требующие зарплату за несколько месяцев. Это были женщины, молодые и старые. Голод сделал их всех похожими друг на друга, страдающе-тихими. Учитель – значит, неудачник. Это было ясно уже тогда, потому что учитель пытался работать на будущее, то есть – в никуда. А надо было жить настоящим, хватать, жрать, вырывать куски у ближних, отрекаться от тех, кто составлял ещё вчера плоть и кровь родины…

Да, это бесы вселились в тела многих и многих, помрачили сознание, сделали лживыми уста, ослепили, лишили слуха, парализовали волю. Ну что ж, надо было жить в условиях духовной оккупации. Это, конечно, легче, чем под немцами на Смоленщине. Там людей сжигали целыми сёлами, давили танками, изощрённо, садистки пытали, травили газами, детей увозили в Германию, чтобы их кровью питать солдат рейха.

Но у нас ничего такого не было. Травили всего лишь растлительным телевидением, детской кровью "омолаживали" не чужаков, а богачей и представителей власти, если и давили танками – то только в Чечне, если и пытали – то лишь в междуусобных войнах между "братками" и бизнесменами, если и жгли, то выборочно – интернаты, школы и дома престарелых, если и взрывали – то всего несколько многоэтажных домов…

Люди на Смоленщине знали, кто их враг, верили, что помощь придёт, и воин Красной армии положит конец мучениям. Нам же не на кого было надеяться – родина была сдана вся. "Родина- мать зовёт" – плакат времён Великой Отечественной, с седой женщиной, со словами величественной музыки в душе – "вставай, страна огромная", всё это было попрано, осмеяно. Матери нечем было гордиться и не на кого надеяться – её сыновья были пленены или рассеяны.