Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

– Конечно, вы теперь взрослые, бить вас уже она не может.

– Что да, то да.

– Я вас никогда не бил, – напомнил он, глядя на Наташу.

Та кивнула:

– Да, за это мы тебя очень любили. Правда Катя?

Катя тоже согласно кивнула.

– Кстати, папа, как это тебе удавалось ни разу нас не побить. Ведь некоторые отцы, тоже прикладывают руки к детям.

– Я ж знал, что вы вырастете. И не забудете обид. Вот я и не хотел этого.

– Да. Молодец, папка!

Наташа приобняла отца.

– Сейчас мама будет жить одна. Женька уедет в Алма-Ату в техникум. Я тоже уеду практику отрабатывать.

– Куда это тебя направили?

– В какой-то казахский поселок. Ужас как не хочу. Может здесь где-нибудь можно найти работу в школе?

Савва испугался. Куда? Если еще и она будет жить на этой жилплощади, то вообще негде будет развернуться. Да и сколько мороки будет с пропиской. Прощай тогда установившийся покой.

– Тут невозможно будет тебя прописать, – устало заявил он.

После небольшой зависшей паузы, дочь, отвернувшись в сторону заметила:

– Катю же ты прописал.

– Еще нет. Но у нее не будет проблем, думаю. Она здесь учится в школе, то есть живет с отцом давно. А ты училась в Казахстане, диплом оттуда. Да и работу учителя, я слыхал, найти очень трудно, если не невозможно.

Наташа нахмурилась. Больше ничего не сказала.

У Саввы защемило сердце. Он побледнел, приостановился. Потер левую сторону груди.

– Ты, что, папа? – забеспокоилась Катя.

– Да, так, что-то сердце шалит, надо серьезно заняться им.

– Конечно, пойди в больницу, – сочувственно советовала дочь.

Наташа смотрела на него удивленно и недоверчиво:

– Ты же никогда на сердце не жаловался…

– Когда я умру преждевременно, только тогда вы поверите, – произнес обиженно их отец, садясь на ближайшую лавку, которых было везде в избытке под тенистыми аллеями деревьев у тротуаров.

Дочери переглянулись.

– Может воды газированной купить? – предложила Катя.

– Да нет. Сейчас пройдет, – страдальчески морщась, произнес Савва, – не обращайте внимания. У меня такое бывает. Сейчас, пять минут и все будет в норме.

И в самом деле, через минут пять – шесть, он поднялся, и они направились, как и собирались в кино посмотреть фильм под названием: «И дождь смывает все следы». На следующий день Наташа поменяла билет и улетела первым же самолетом.

* * *

С утра Ирини взялась стряпать. Как-никак весна, майские праздники. Наташа приехала на два дня, пусть отъестся. Там у себя, небось готовит себе только жареные яйца. А, может, кто зайдет, надо угостить. Да и сама соберется куда-нибудь, хоть к Агапи. Она всегда ей рада. Муж – придурок ее не достает, когда Ирини там.

Проснулась Наташа часам к десяти. За завтраком она вдруг затеяла разговор о своем решении уехать в Адлер.

– Ты что, сдурела? Я тебя вырастила, выучила, а ты к отцу собралась?

– При чем здесь отец? Я ведь тебе говорила, что я на всякий случай заикнулась ему, что хочу переехать, так он сказал, что прописать меня не сможет, а значит не будет работы.

– Ну, так, на что же ты надеешься? – разозлилась Ирини.

Наташа отложила пирожок:

– Ты сначала успокойся и послушай.

– Ну, ну, послушаю, что умного ты мне скажешь, – Ирини с раздражением отвернулась от дочери.

Наташа нехотя продолжила:

– Представь себе, в селе, Красная Поляна называется, в горах, живет его родственник, дядя Костас Мавриди. Мы туда ездили с Катькой. Так вот он обещал меня прописать и устроить работать в школе.

– Красная Поляна… Я там была один раз в молодости.

– Была? Правда? – заинтересовалась дочь, но Ирини резко ее прервала:

– Давно это было. А что касается его родственников, то так я и поверила, чтоб кто-то из их Александридинского завода разбежался кому-то помочь. Что, отец попросил этого Мавриди?

– Его там и близко не было. И мне этот дядька с его женой понравились. Вот я и решила. Тем более, что здесь мне не пробиться. А с казахами работать больше не собираюсь. Спасибо, немало летя подарила родной казахской стороне.

– Так ты это уже основательно решила? То-то я смотрю ты что-то юлишь…

– Так с тобой говорить, не знаешь, как и начать. Ты ж сразу возмущаешься, не даешь слова сказать. Думаешь, тебя все предают.

Ирини посмотрела на нее с издевкой:

– А то не так! Так оно и есть! Отучилась на моих харчах, теперь можно и к отцу смотаться.

Наташа взорвалась. Вскочила из – за стола.

– Я так и знала! С тобой невозможно нормально разговаривать! Ты только и думаешь, что о себе и своих родных. Ах, что они подумают, что скажут, не дай, Бог! А, обо мне ты подумала? Куда мне здесь идти работать? Может, ты и на работу сумеешь меня устроить, как это сделала с институтом? А? Тогда бы я осталась. С удовольствием бы осталась!

Ирини молчала. Конечно, найти ей работу в школе она не в силах. Наташка же продолжала выкрикивать, бросая на мать злые взгляды:

– У меня нет, если хочешь знать, желания жить в чужом доме, с незнакомыми мне людьми. И раз ты не хочешь это понимать, то мне и разговаривать с тобой больше не стоит.

Покидав все в сумку, она, хлопнув дверью ушла, не сказавшись, куда и к кому.

Расстроенная Ирини не могла прийти в себя минут десять. Встала из-за стола, пересела на диван. Сухие глаза долго смотрели в одну точку. Почувствовав резь в глазных яблоках, она медленно их прикрыла. «Боже, почему так много испытаний посылаешь мне? Что же мне делать? Как все это перенести? Мне жить не хочется! Что за дочерей ты мне послал? Все они в отца своего. Ты же знаешь, какой он».

Резкая головная боль заставила ее лечь. Кажется, она даже заснула, что ли. Кажется, ей приснилась Женечка, которая приветливо махала ей рукой и говорила что-то хорошее.

В дверь кто-то постучал и Ирини заметила, что она проснулась с улыбкой на губах. Это она во сне улыбалась младшей дочери.

В дверь вошла новая квартирантка:

– Тота Ирыны, – сказала она с кавказским акцентом, – моя дочка все плакает и плакает, и я не знает, что дэлать. Ахмет уже злытся, хочет нас убыть.

Зара плакала. Лицо помятое, держится за живот. Третья беременность уже трехмесячная. Худая, просто умирающая, выглядит на сорок, хотя ей около двадцати пяти.

Ирини сразу отложила думать о своих горестях:

– Подожди, сейчас найду шерстяные носки, что-то я замерзла, и пойдем посмотрим в чем дело.

По дороге во времянку она успокаивала Зару: