Крыша. Устная история рэкета - Евгений Вышенков

Собственно, это и был тот алгоритм, который изначально предлагал Васильев. Как будто бы неожиданно он не сработал. Васильев с глубокой грустью рассказал, что на него вышли оперативники, которые получали долю с Галеры, и потребовали прекратить акцию устрашения. Против милиции у спортсменов пока что методов борьбы не было. От идеи «заплати налоги и сбереги почки» отказались.

Однако вскоре выяснилось, что стратегия Васильева изначально была не такой, какой он выдавал ее своим партнерам.

И его истинный замысел осуществился как раз в полной мере. С самого начала прессинга к Васильеву пришли не фарцовщики, а мелкие цеховики, у которых из-за того, что перестала работать Галера, встало производство самопала. Их было всего-то с десяток, но каждый готов был хорошо заплатить за то, чтобы торговля их товаром шла бесперебойно. Васильев не ограничился получением с них ежемесячных податей, а воспользовался своей победой для того, чтобы стать посредником между цеховиками и спекулянтами и лоббировать интересы тех из них, кто мог предложить ему большую выгоду.

Всю историю про фарцовщиков и милицию Сергей изначально придумал для того, чтобы не делиться доходами с младшими товарищами.

Когда те догадались, что их обманули, они, конечно, были поражены вероломством друга — но произошло это только через несколько лет.

УБИЙСТВО

Несмотря на то что, вопреки обещаниям Никиты Сергеевича Хрущева, последнего преступника в 1980 году по телевизору так и не показали, убийство в советском городе было событием исключительным. Но к середине 80-х тучи над Ленинградом сгустились. Произошло два убийства, которые, вероятно, никак не были связаны между собой, но ясно показывали — климат в городе трех революций поменялся, обстановка стала опасной.

В 1984 году в своей парадной на проспекте Блюхера из обреза был застрелен известный тогда борец Борис Федоров. Предварительно убийца вывернул в подъезде лампочку: скорее всего, жертва знала стрелка в лицо. Федоров общался и с Кумариным, и с Малышевым, и с Васильевым. По воспоминаниям знакомых, он отличался удивительной физической силой и столь же удивительной жадностью. С тех времен молва как эхо доносит слух о том, что он как-то неправильно распорядился антиквариатом, принадлежавшим не только ему. На допрос по делу об убийстве Федорова вызывали Владимира Кумарина: «...я с ним (Федоровым) раньше поддерживал тесные отношения. Убили его из обреза, а поскольку я сам выходец из деревни, да еще такой боевой Тамбовской губернии (где до сих пор помнят об Антоновском восстании[12]), то многие посчитали, что Федорова мог убить я» [13]. Подозрения следователей не подтвердились, а вот слухи жили в городе еще долго и, по воспоминаниям самого Кумарина, сослужили ему не самую плохую службу: его стали бояться. Убийство Федорова так и не раскрыли.

В мае 1985 года на Васильевском острове, на углу Пятой линии и набережной Лейтенанта Шмидта, в расселенном доме был обнаружен труп Ильи Векштейна: руки и ноги были связаны, рот заклеен, лицо обожжено — явные следы пыток.

Экспертиза показала, что ему в рот заливали раскаленное подсолнечное масло.

Векштейн — известная в Ленинграде фигура. На место происшествия съехалось руководство ГУВД. Накладные на «Мальборо», подписанные многими директорами трестов и обнаруженные в карманах Ильи Юзефовича, следствие посчитало важной зацепкой. В результате на работников ленинградской торговли было возбуждено около 50 дел по экономическим статьям, многих арестовали и осудили. Убийц Векштейна так и не нашли.

ПРИГОВОРЫ

Не установив причастности Кумарина к убийству Федорова, следователи все же уличили его и его постоянного визави Гавриленкова в хулиганстве.

«22 декабря 1984 года, около 23 часов, в кафе „Таллин", расположенном в д. 1 корп. 1 по ул. Маршала Казакова, подсудимый Кумарин совместно с другими неустановленными следствием лицами из хулиганских побуждений нанесли Лагину несколько ударов кулаком в лицо, сбивали с ног, нанесли несколько ударов ногами по телу...» И еще один, более ранний эпизод: «...около 21 часа подсудимые Кумарин и Гавриленков из хулиганских побуждений напали на гр-на Логвиненко, завели его в подсобное помещение, где избили его и отобрали 105 рублей». В результате каждый из них получил по три года лишения свободы.

За несколько месяцев до того, как зачитали приговор Кумарину и Гавриленкову, Александр Малышев тоже был осужден на три года. В конце декабря 1983 года он с Челюскиным и своей девушкой Олей ужинал в ресторане «Бригантина», после чего они заехали в ближайший от его дома бар — на проспекте Ветеранов, 166, где Малышев во второй раз в драке убил человека. Малышеву не понравилось отношение некоего Бу-салаева к его девушке, и он ударом отправил Бусалаева на пол. На свою голову, за Бусалаева заступился Цветков. «Подсудимый с силой оттолкнул его от себя, в связи с чем потерпевший, находившийся в сильной степени алкогольного опьянения, упал, ударившись головой о каменный пол, получив тяжкие телесные повреждения, от которых скончался 28 декабря 1983 года». В итоге Малышева признали виновным в совершении убийства по неосторожности. Ему дали рекомендации с последнего места работы: «характер спокойный, с посетителями вежлив». Главные же мотивы небольшого срока отражены одной фразой из приговора: «Потерпевший вел себя недостойно по отношению к девушке, с которой пришел Малышев».

Тем временем государство не прекращало яростно бороться со спекулянтами. В то же время, когда арестовали Кумарина и Малышева, КГБ вело громкое расследование в отношении Михаила Дахьи, прославившегося тем, что он наводнил город дешевыми турецкими электронными часами «Семь мелодий». После изнурительного следствия и публичного покаяния по телевидению судьи смилостивились и дали Дахье 15 лет лишения свободы вместо исключительной меры наказания.

Часть пятая. GORBY

Пока будущие лидеры бандитского Петербурга сидели за решеткой, в стране одно за другим начинали происходить события, без которых их будущая деятельность была бы невозможна.

В марте 1985 года Политбюро ЦК КПСС выдвинуло на должность генерального секретаря самого молодого из участников партийного синклита — пятидесятичетырехлетнего Михаила Горбачева. За полгода до своего назначения Горбачев встречался с премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер. После пятичасовой беседы с самым вероятным кандидатом на пост главы СССР в своей загородной резиденции Чеккерс она в интервью телеканалу ВВС сказала, что Михаил Горбачев ей понравился, «с ним можно иметь дело». Для сравнительно узкого круга диссидентствующей интеллигенции это был важный знак: от нового генсека ждали перемен. Дело в том, что мнение Тэтчер в этих кругах почиталось исключительно ценным: еще свежо было в памяти ее телевизионное интервью сразу с тремя глашатаями махрового советского официоза — Валентином Зориным, Игорем Фесуненко и Александром Бовиным, в котором британский премьер лихо и непринужденно разделалась с ангажированными из ЦК КПСС ребятами.

Большинство же к будущему лауреату Нобелевской премии мира отнеслись без особого восторга, скорее, с интересом. Похожий внешне на Павла Ивановича Чичикова — не старый и не молодой, не худой, но и не толстый, странно подвижный, он говорил много и без бумажки. Синтаксис сбитый, говор южный, слов много, но о чем — не слишком понятно. Вопреки ожиданиям продвинутой интеллигенции, один из его первых указов — «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения».

Я имел отношение к организованной преступности, позвище Лука, всю сознательную жизнь провел в блатной среде.

Родился в Ленинграде в интеллигентной семье, мать учительница. В детстве занимался регби, спорт и высокопартийная тетка, а она дальняя родственница Пельше была, помогли поступить в Военмех. Играл в группе «Аргонавты». Но долго не продержался, увлекся центром, закрутило — стал бегать по Галере, крутить дела, со мной шлялась такая центровая девка — Твигги. Пятый номер, между прочим. И, между прочим, дочка члена обкома партии. В 1976 году я с этой Твигги попал в историю, и нас приняли. Ее-то папаша отмазал сразу, пока мы чалились во 2-м отделении милиции, а мне прибывший член партии сказал: «Этот в клешах — сажать его надо». Я подался в бега. В 1980-м я выставил квартиру. Брали меня красиво, в ресторане «Восток» в ЦПКО,— четыре опера, наши не пляшут, я дернулся к своему таксисту, которому заранее сотку на торпеду положил, но не вышло. Кино.

За все про все отмерили мне двенадцать. Отправили в Чувашию в экспериментальный лагерь. Режим как в концлагере. Я окончательно перешел к блатным. Отсидел десять раз по пятнадцать суток, и меня отправили в Саратовскую область в крытку в Балашов. Она называлась кузницей воров. Блатных там ломали. В Балашове пытали голодом — некоторые зэки не выдерживали и нападали на вертухаев, когда те ели пирожки свои вонючие; забивали до полусмерти. Надзиратели были настолько неграмотные, что подходили к зэкам и по букве копировали фамилии с наших бирок на робе. Некоторых заставляли выступать по местному радио и говорить: «Я, такой-то вор, отрекаюсь...» И это было уже после Олимпиады в Москве, где ласковый мишка летал, а в сотнях километрах пусть плохих людей, но убивали за убеждения. Начальник оперчасти у нас был там некий Константиныч. Он меня часто вызывал и говорил, что, мол, я из приличной семьи, грамотный, а все по баракам усиленного режима шатаюсь, что меня жена-красавица не дождется.