Девушка моего друга (сборник) - Исай Давыдов

— Покажите ее мне!—- попросил я.— Я никогда не видал фронтовых газет...

И вот я осторожно переворачиваю грубые листы газетной бумаги. И на одном из этих листов я вижу знакомое лицо, знакомые веселые темные глаза и лихую пилотку на пышных черных волосах.

Я останавливаюсь и читаю заголовок над этим портретом: «Подвиг разведчицы».

Это о ней. О Маргарите Николаевне. О том, как ее рацию запеленговали, как радистка отстреливалась, пока не передала все, что было нужно, как ее потом схватили, пытали и повесили в деревне недалеко от Минска.

Это было в начале сорок четвертого года. А в середине его через всю Москву грязной, серой, многокилометровой лентой прошли пленные гитлеровцы, которых окружили под Минском.

Я видел эту единственную фашистскую демонстрацию в Москве. Я до сих пор помню бравых генералов и офицеров, которые четкими рядами вышагивали во главе колонны, грязных солдат с распущенными обмотками, которые кое-как плелись в середине, и поливальные машины в конце колонны. Сменяя друг друга, эти машины шли за пленными фашистами по улице Горького и Садовому кольцу и смывали с мостовой грязь.

Какие сведения передавала моя учительница в последние минуты? Никто, наверно, этого сейчас уже . не знает. Но мне почему-то кажется, что передавала она именно те сведения, которые помогли окружить под Минском несколько вражеских дивизий.

Встреча в метро

в часы „пик“

— Витька! Какая встреча! Это же нужно, чтобы меня притиснули именно к тебе, а не вон к той старушке!

Я бы тогда тебя не увидала..,

— Здравствуй, Белка! Это очень здорово, что мы встретились.

— Ты прости, я даже не могу протянуть тебе руку.

Так сдавили со всех сторон... Меня буквально внесли в вагон...

— Я видел...

— Знаешь, давай-ка поменяемся местами... Я стану в твой уголок... Вот так... А теперь охраняй меня от этой буйной толпы...

— С удовольствием...

— Ты стоишь сейчас совсем как тогда... Ну, когда мы ездили из института... Помнишь?

— Я все очень хорошо помню, Белка.

— А знаешь... Ты ведь до сих пор мне снишься... И так... Ну... В общем, об этом никому не расскажешь.,.

Особенно мужу.

— Ты вышла замуж?

— Представь.

— Давно?

— Да уж второй год пошел.

— Счастлива?

— Не задавай глупых вопросов... Все как у людей...Ты давно в Москве?

— Неделю.

— Где остановился?

— В «Украине».

— Дико! Коренной москвич приезжает в свой родной

город и останавливается в гостинице...

— Не хочется стеснять родню. Они, правда, обижаются...

— Дело даже не в этом. Просто сама ситуация...

— Ситуация естественная. Прости. Так напирают...

— Я вижу... А от тебя пахнет сигаретами. Когда-то ты их терпеть не мог.

— А ты по-прежнему душишься «Красной Москвой»?

— Такие привычки меняются медленно. Знаешь, я привезла из Афганистана такие духи! Чудо! Но ведь много не привезешь. — Что ты делала в Афганистане?

— Ездила с мужем. Он экономист. Во внешторге. А какие мы там купили покрывала! Если б ты только видел! — Представляю...

— Нет! Ты даже не можешь представить! С албанскими коврами их и не сравнить! Я посдирала их дома отовсюду и снесла в комиссионку. Сразу же, как приехала...

— Уф! Вот теперь полегче.

— Ты так торопишься от меня отодвинуться... Как будто тебя может увидеть жена... Кстати, что это за станция?

— Ботанический. — Ну, еще далеко! И часто ты бываешь в Москве? — Когда как... В нынешнем году — четвертый раз.

— И ни разу не позвонил...

— Зачем? Разве это что-нибудь изменит?

— А ты бы хотел что-то изменить?

— Не надо об этом, Белка. Все, наверно, получилось правильно.

— Да, конечно... Если не считать того, что ты изломал жизнь и себе и мне... Но для тебя ведь всегда высшая правильность была самым главным...

— Белка! Все равно ведь мы сейчас не разберемся... Если тогда не разобрались...

— Да-да... Разумеется...

— Ты работаешь все там же? - Да.

— Не надоело? — Какое это имеет значение? Конечно, я никогда не увлекалась железобетоном. Но ведь все это... второстепенное... Не этим же живет современный человек...

— Смотря какой...

— Ну, я, конечно, не говорю о тебе!.. Ты ведь всегда был сверхправильный! У тебя главная жизнь была в институте, на заводе... В общем, не там, где у нормальных людей...

— Мы, кажется, опять начинаем с тобой ругаться...

— Да... Как сильна инерция, а?.. Через столько лет... А скажи, Витька, ты меня во сне видишь?

— Раньше видел.

— И — как?

— Всяко.

— Боже, какие мы с тобой дураки!..

— Возможно.

— Ну, ты.хоть что-то понял за эти годы?

— Я живу сейчас так, как хочу, Белка. А ты мне этого не давала.

— То есть живешь на своем заводе?

— Я перешел в НИИ.

— У вас там даже есть НИИ?

— И не один.

— И что ты в нем делаешь?

— Проектирую то, что раньше собирал.

— Какая-нибудь кибернетика?

— Да, Белка, кибернетика.

— Сейчас это модно...

— Ты же знаешь, я и раньше...

— Да, конечно... Когда мы учились в институте, это считалось низкопоклонством и чуть ли не черной магией... Как тогда из-за этого трепали нервы!

— Было времечко!

— А ведь мне тогда казалось, Витька, что ты прямо из студентов попадешь в самые типичные неудачники.

И я очень гордилась тем, что мне на это наплевать и что я тебя люблю, несмотря на это.

— Оказалось-то все-таки не наплевать...

— Ты же прекрасно знаешь — дело не в этом!

— И в этом тоже... Это работало подспудно. Чего

уж теперь-то?...

— Ну ладно, оставим эту тему. А то опять начнем

ругаться. Как твоя жена?

— Все так же — работает, воспитывает сына.

— Она у тебя, кажется, брюнетка?

- Да.

— Сейчас это модно. Я тоже думаю перекраситься.

— Не стоит. Перекрасишься — это уже будешь не ты.

— Ну и что? Нужно быть чем-то определенным. А то не блондинка, не брюнетка, не рыжая... Это что — уже Белорусская?

- Да.

— Ты сейчас в гостиницу?

— Ага...

— Знаешь, я еще не была ни в одной высотной гостинице... Странно, правда?.. Живу в Москве.

— Я там в двухместном номере...

— Слушай, ты стал хамом.

— Прости! Я не хотел тебя обидеть.

— Ты всегда так говорил! И всегда обижал.

— Извините, молодые люди, помешаю вам. Мне до Калужской надо. А тут на схеме ее что-то. не видно.

— Переименовали, папаша. Это сейчас Октябрьская.

— Спасибо, сынок!

— Пожалуйста.

— Да, Витька, а кем ты числишься в своем НИИ?

— Старшим научным.

— Ого! Ты что — уже кандидат?

— Пока нет, но скоро, наверное, буду. У нас это, впрочем, несущественно. Это получается между делом.

— Ты верен себе! То, что для других «дело», для тебя «между делом». Тебе всегда не хватало целеустремленности.

— Смотря к чему.

— Ну, к тому, ради чего вообще живут люди...

— Не надо ссориться, Белка! Мне на следующей выходить.

— Да... не стоит... А как твоя мама? — Спасибо. Здорова. А как твои?

— Знаешь, они как-то очень быстро сдали. Постарели, сидят почти все время на даче.

— С новым зятем ладят?

— Да! У них полный контакт.

— И твой супруг, наверно, не жалеет времени, чтобы играть с отцом в шашки?

— Они иногда играют... Но папа сейчас редко бывает в Москве... В общем, это перестало быть дробленой. Все проблемы постепенно разрешаются.

— Да... Это только со мной они были неразрешимы.

— Ты просто очень тяжелый человек, Витька. Ты подчиняешь жизнь каким-то химерам и хочешь, чтобы все вокруг тебя делали то же самое. Если говорить честно, мне жалко твою жену. Чтобы жить с тобой в мире, надо отказаться от всего своего, от всего личного. Надо стать рабой.

— Она не жалуется...

— Тебе! А кому-нибудь другому наверняка плачется в тряпочку.

— Не думаю. По-моему,. она считает нашу жизнь нормальной.

— Да ни одна уважающая себя женщина не может считать такую жизнь нормальной!.. Просто она не говорит тебе. Ей, наверно, некуда податься... Знаешь, если бы ты сейчас предложил мне отдельную квартиру в Москве, собственную машину и себя самого, совершенно свободного, в придачу, я бы, наверно, все-таки отказалась.

—Что-что?

— Ну, говорю, если бы ты вдруг снова предложил мне свою руку и за плечами у тебя была бы полная свобода, отдельная квартира и своя машина — я бы не согласилась.

Я многое поняла за эти годы...

— A-а... Дошло...

— До тебя по-прежнему медленно доходят иные элементарные истины.

— Да... Иные истины доходят медленно...

— Ты что-то скис...

Нет. Просто мне сейчас выходить. Передавай привет маме и папе.