Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

стопку картонок, на которых простым карандашом рисовал портреты, фигуру, жесты, даже отдельно руку во время жеста, прическу, убедительные выразительные глаза. Все то, что Маркин пытался выразить словами. Коган не торопил Платона. Наоборот, он подолгу расспрашивал его о каждом воспоминании, образе, пытался снова и снова заставить вспоминать, описывать этого полицая, который склонил его тогда к сотрудничеству с немцами, чтобы выведать тайны предстоящей диверсионной войны.

Прошло около двух часов, прежде чем художник наконец выложил на стол стопку картонок с рисунками. На каких-то было только лицо, на каких-то — фигура человека сбоку, сзади, но чаще на одной картонке было несколько рисунков, и художник даже пытался изобразить походку человека. Маркин рассматривал изображения и морщил лоб. Коган наблюдал за его лицом, пытаясь понять, какие мысли сейчас мечутся в этой голове. Наконец, он спросил моряка:

— Ну что? Есть что-то общее с тем человеком, о котором вы рассказывали?

— Да черт его знает, — после небольшой паузы ответил Маркин. — То ли похож, то ли нет. По описанию вроде похож, а вот правильно я его описывал, видел его таким или это моя воспаленная фантазия сработала? В каком я тогда состоянии был, вы представляете? Хорошо, что я не стал его описывать как архангела с крыльями, принесшего благую весть.

Буторин, вернувшийся из местного Управления, куда пришло сообщение из Москвы о необходимости оказать помощь особой оперативной группе, только пожал плечами. Возможно, толк и будет. Если раньше вариант работал, может, сработает и в этот раз. На сегодня дела можно было и закончить, а на завтра планов было так много, что не верилось, что все можно успеть. Через час Маркина отправили спать в смежную комнату, а сами оперативники стали ждать приезда группы охраны и машину, которая будет в их распоряжении на все время работы в Крыму.

Конспиративная квартира, по сути, была небольшим отдельным домом неподалеку от старого городского кладбища с видом на Карантинную бухту. Здесь осталось мало целых домов после освобождения Севастополя, но многие начали восстанавливать люди, оставшиеся без жилья, при содействии городских властей. Увы, мало кто из ранее живших в этих домах остался здесь. Многие погибли, кого-то угнали на работу в Германию. Этот дом восстановили оперативники НКВД для своих нужд, хорошо зная, что хозяина нет в живых. Официально теперь тут жила невысокая, полноватая женщина, которую звали Пелагея Семеновна. До войны она работала в хозяйственном отделе НКВД, и после выхода на пенсию ее поселили в этом доме. Вроде еще и на службе, и все же на отдыхе.

Трое молодых оперативников в гражданке охраняли дом круглосуточно, не спуская с Маркина глаз. Водителем черной «эмки», которую выделили гостям из Москвы, был коренастый крепыш в лихо сдвинутой на одну сторону кепке. Жорику, как он представился, было лет тридцать. Под кепкой у него красовался ужасный шрам через все темя, поэтому он не стремился ее снимать, даже в помещении. Вообще-то он был младшим сержантом НКВД и воевал с июня 1941 года.

Оставив пока Маркина на конспиративной квартире, оперативники направились в местный горисполком. Заместителем председателя там работал бывший партизан Остапенко, коренной севастополец. Худощавый, с загорелым уже в апреле лицом, Остапенко был подвижным, энергичным мужчиной. После ранения он еще не привык убирать при посетителях со стола свою левую изуродованную руку, на которой не хватало половины кисти и трех пальцев. И сейчас, когда к нему вошли двое московских оперативников, он встретил их с улыбкой, пожал руки, пригласил садиться и сел сам за свой стол. Через несколько секунд, перехватив взгляд Когана, он убрал левую руку, положив ее на колено.

— Ну, прошу рассказывать, товарищи, — откашлявшись, предложил Остапенко. — Чем можем, поможем. Дело общее: врага из родного города изгнали, теперь надо восстанавливать город, а если есть тут предатели и диверсанты, то и выковыривать их из своих нор, чтобы землю нашу не пачкали.

— Ну сейчас мы пришли за помощью другого рода, — сообщил Буторин. — Не голодаем, крыша над головой есть. Тут наши местные товарищи помогают, так что вас от ваших хозяйственных дел отвлекать не станем. А вот совет ваш нужен, Федор Петрович, как партизана, как человека, который и до войны тут все и всех знал. А уж во время оккупации, так вы вообще в гуще событий находились.

— Ну в гуще или нет, не мне судить, — усмехнулся Остапенко. — Для каждого человека, кто воевал на передовой или в тылу, всегда кажется, что самый страшный бой — вот здесь и сейчас.

— Это уж точно, — согласился Коган. — А знаете ли вы такого человека — партизана Маркина Платона Александровича, бывшего военного моряка, капитана третьего ранга?

— Платона? — глаза Остапенко от интереса загорелись. — Знавал я одного моряка Платона. Фамилию не спрашивал и про военное звание тоже, ни к чему это было в отряде. Там человека узнавали по поступкам, по тому, как воевал. А знались по именам чаще, иногда по прозвищам. А у того Платона тельняшка всегда виднелась из-под рубашки. Всегда ее носил, по возможности стирал, штопал. С ним я на задания не ходил, я больше связь держал с нашими разведчиками, с местным подпольем. А он так в боевой группе был, и, говорят, парень боевой, умелый.

— Это он?

Буторин вытащил из офицерского планшета несколько фотографий Маркина и положил на стол перед собеседником. Остапенко стал перебирать фотографии, на которых Маркина недавно снимали с разных ракурсов, в разных положениях. Он вглядывался в лицо человека, что-то вспоминал. Потом все же кивнул, возвращая фотографии, и уверенно заявил:

— Да, точно он! Тот морячок, Платон!

— Хорошо, — убирая фото в планшет, сказал Буторин. — А вы можете назвать людей, которые вместе с Платоном участвовали в боевых операциях, видели его в бою? Может быть, знали, что с ним стало после того, как осенью сорок третьего года фашисты предприняли очередную операцию по уничтожению крымских партизан?

— Конечно, могу. Только вот как разыскать сейчас этих людей? А так-то я хорошо их знал, а они с Платоном в одной группе были. Это Семен Голубев, Аркаша Баринов. Аркадий лихой разведчик был! Потом еще Петр Величко, кажется, Захар Полозов. Платон часто их прикрывал, когда те ходили на связь с подпольщиками.

Остапенко назвал больше десятка фамилий. Но чтобы найти их, оперативникам пришлось обращаться в штаб крымских партизан. Формально штаб перестал существовать после освобождения Крыма от немецко-фашистских захватчиков, но несколько человек продолжали заниматься делами, документами, архивами. Благодаря штабу в Крыму начали открываться монументы, посвященные подвигам крымских партизан. Там взяли список и пообещали к завтрашнему