Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

как кирпичи отлетают в сторону и как из-под завала показывается его нога в сапоге. Рядом появилась Альма. Она присела и осторожно прикоснулась к ноге пострадавшего. Штанина была порвана в двух местах и пропитывалась кровью. Сосновский попытался было подхватить старшего лейтенанта под мышки и оттащить в сторону, но женщина остановила его.

— Подождите, не надо. Там может быть перелом. Нужно зафиксировать ногу и срочно в госпиталь.

— Да погодите вы, — отмахнулся Викулов. — Вы посмотрите, что со стариком! Что там за взрыв был?

Сосновский и Альма переглянулись и опустили головы. Оба понимали, что сторож вряд ли выжил, судя по силе взрыва и по тому, как его тело отшвырнуло в сторону. Ему вряд ли нужна помощь. Но если со старшим лейтенантом более или менее все в порядке, тогда надо сходить и проверить старика. Викулов лежал на боку, морщился от боли в ноге и смотрел на Сосновского и женщину. Ему за грудой кирпича мало что было видно, а вот перед его спутниками картина возникла совсем безрадостная. Все ужасы войны как в одном кадре кинохроники. Обезображенное тело старика лежало на камнях. От его лица осталось только кровавое месиво. Одна нога была почти оторвана и держалась фактически на обрывках штанины. Грудь и живот были обнажены из-за обгоревшей одежды и представляли собой нечто черно-красное. Альма отвернулась и прижалась лицом к плечу советского офицера. Сосновский помедлил и погладил женщину по волосам. Она врач, она многое повидала на своей работе хирурга, но видеть, как война вот так расправляется со твоими хорошими знакомыми, с близкими тебе людьми, просто ужасно, больно, невыносимо. Старик наверняка потревожил неразорвавшийся артиллерийский снаряд или мину, которая здесь осталась похороненной лежать со времен последних боев. Война собирает свой урожай…

В лагерь под Москвой Сосновский с Альмой приехали уже поздно вечером. Шелестов ждал их. Женщина еле сдерживала нетерпение, понимая, что советские офицеры захотят с ней предварительно еще раз поговорить, прежде чем она увидит своего мужа. Альма сносила все терпеливо, мужественно и молча. За время дороги Сосновский разговаривал с Альмой, но после приезда в лагерь она буквально не промолвила ни одного слова. Сейчас она казалось натянутой струной, которая может порваться от сильного напряжения.

И все же Шелестов не торопился. Не любил Максим поспешных решений и поступков. Ему хотелось, чтобы Альма успокоилась, насколько это вообще возможно в ее ситуации, взяла себя в руки. Он представлял Альму Хофер другой, но теперь понял, что война прошлась по этой женщине безжалостно, возможно, сломав многое внутри нее. Кто она? Хирург военного госпиталя в Данциге. Жена морского офицера, дочь покойного адмирала германского флота Георга Лоренца. В Данциге большая часть населения — этнические немцы, и с этим городом Альму связывало многое. Но когда советские войска подошли к городу, то немцы поспешно ушли из него, эвакуировав военные предприятия и госпитали. Но многие не успели покинуть окруженный город, а кто-то и не хотел. Альма Хофер, урожденная Лоренц, не покинула город. Она осталась с ранеными моряками, которых немцы не успели эвакуировать и просто бросили. Она до последнего оставалась в госпитале, а когда туда явились русские врачи, она ушла. Ее не уговаривали. Просто проверили документы и проводили взглядом. И Альма хотела вернуться к себе домой, но дом оказался почти разрушен. У женщины оставалось еще одно святое для нее место в городе — могила на кладбище. Здесь же была похоронена их с Бертольдом дочь, умершая в пятилетнем возрасте. Это, как рассказал Сосновский, еще одна из причин, почему Альма не покинула город. Все рушилось, судьба мужа неизвестна, и единственная привязанность, оставшаяся в ее жизни, — могила и память о дочери.

Альме сообщили, что мужа приведут на свидание к ней через полтора часа, сославшись на внутренний распорядок в лагере. Женщина отказалась ужинать, сказав, что сейчас ей кусок в горло не полезет. Она даже отказалась от душа, который ей предложили принять с дороги. Альма сидела на стуле, сцепив пальцы на коленях, и чуть покачивалась вперед и назад. По всему было видно, что ее мысли сейчас очень далеко. Или очень глубоко, в себе. Оперативники догадывались, о чем сейчас размышляла женщина. Сейчас ее привычный мир рушился, и возникала какая-то новая реальность, которой она просто не могла раньше предвидеть в своей судьбе. И в этот мир надо входить. Согласен ли в него войти ее муж, так ли он оценивает все происходящее или нет? Может ли случиться такое, что он оттолкнет ее из-за своих убеждений и останется верным идеалам нацизма? Наверное, Альма больше всего боялась такого исхода дела.

— Альма, пойдемте, — тихо сказал Сосновский, открыв дверь в комнату, где ждала немка. — Ваш муж ждет вас.

И вот теперь волнение захлестнуло женщину. Если раньше она где-то в глубине души еще сомневалась, что ей разрешат увидеть мужа, то теперь он шла к нему, и сдерживать эмоции Альма больше не могла. Шелестов, который наблюдал за Хофером, ждал его реакции. Немец наверняка предполагал, что его привели в это помещение для допроса. Непонятно только, зачем в такое время суток. Изощренная техника допросов советских следователей? Но раньше такого не было. И вот открылась дверь, и в комнату вошел не следователь, не офицер охраны лагеря… Он увидел жену, и лицо Хофера исказила гримаса боли, какого-то беззащитного отчаяния. Наверняка он уже не надеялся когда-то увидеться с женой. Немец вскочил со стула, бросился к Альме и, обхватив ее руками, прижал к себе. Они стояли так несколько минут молча, только ощущая друг друга, впитывая запах родного человека. Шелестов распорядился не мешать супругам, и Бертольд проговорил с женой около трех часов. Потом ее увели, а самого Хофера никто не стал допрашивать. Его просто отвели в барак и оставили там до утра. А утром, когда Хофера привели к Шелестову, тот по глазам и осунувшемуся лицу понял, что немец не спал всю ночь. Ну вот теперь можно и поговорить.

Глава 5

Буторин осторожно вел машину по крымским серпантинам. Дорога была разбита во время боев снарядами и бомбами. Ее подлатали, частично засыпали воронки и ямы, но все равно дорога была далека от идеала. Виктор помнил серпантин довоенным, как по нему нравилось ехать, преодолевать резкие повороты и видеть море, которое то показывалось, то исчезало за деревьями и поворотами. И чувствовать этот удивительный запах моря, который ощущался уже в горячих степях под Симферополем.

Коган сидел рядом с Маркиным на заднем сиденье и