Женщины вокруг Наполеона - Гертруда Кирхейзен

Наполеон же, напротив, со своей строго буржуазной моралью корсиканца, относился к браку как к святыне. Эта мораль предписывает мужчине жениться, любить свою жену и быть любимым ею. И он, который впервые испытывал такую любовь, в своей страстной потребности любить и быть любимым настолько бурно выражал эту любовь, что Жозефина не могла понять его. От нее зависело удержать на всю жизнь эту страстную преданность нетронутого сердца. Если бы она смогла понять Наполеона в первые месяцы их брачной жизни, если бы она принесла ответное чувство на его горячую любовь первых дней их союза, то весьма возможно, что впоследствии Наполеон, даже из государственных соображений, никогда не решился бы порвать тех уз, которыми вначале он был связан с нею так крепко.

Но Жозефина в то время любила жизнь и ее удовольствия больше, чем своего мужа. Она так хорошо веселилась в этом прекрасном веселом Париже, – в этом Париже, который как нельзя лучше подходил к ее ветреному характеру креолки и с которым ей так невыразимо тяжело было бы расстаться. И ей, ей велят идти вместе с мужем в самый пыл сражения, в черные облака порохового дыма! Разве г-н де-Богарне требовал от нее чего-нибудь подобного? Ее зовут делить с Бонапартом его славу, завоеванную его гением? Но ведь это делается куда лучше в Париже, в милом Париже, где в честь супруги прославленного героя устраиваются празднества, где она играет теперь первую роль! Парижане называли ее «Notre Dame des Victoires» и превозносили ее, как раньше Терезию Тальен в качестве «Notre Dame de Thermidor».

В Италии Жозефину ожидали слава и почести, собственный, отделанный специально для нее замок, предоставленный князем Сербеллони в ее распоряжение. В Милане ее ожидали любовь, преданность, нежность и страсть, но разве все это могло заменить ей Париж? Она охотно променяла бы все дворцы в мире на свою квартирку на улице Шантерен. Париж! Она была связана всеми фибрами своего сердца с этим Парижем! Но, однако, ни ее упорство, ни слезы, ни даже мнимая беременность не помогли ей: в один прекрасный день ей пришлось серьезно подумать о путешествии в Италию.

Наполеон неутомим в своих просьбах и мольбах. Уже наряду с любовью и неутешимой страстью в его письмах проглядывает беспокойство, что Жозефина не любит его. Эта мысль преследует его как кошмар. Он делает Мармона своим поверенным. Часто с чисто юношеской фантазией он говорит ему о своей любви к Жозефине. Тот факт, что она все время откладывает свой отъезд из Парижа, причиняет ему несказанные муки, и временами они разрешаются вспышками ревности. Ужасные предчувствия овладевают им. Однажды портрет Жозефины, миниатюра работы Изабей, который он всегда носил при себе, упал и стекло на нем разбилось. Суеверный Наполеон смертельно побледнел и сказал своему адъютанту: «Мармон, моя жена или очень больна, или изменила мне!».

Больна или неверна! Больна Жозефина не была ни в коем случае, наоборот, чувствовала себя лучше, чем когда-либо. Но ей во что бы то ни стало надо было найти предлог, чтобы объяснить свое упорное пребывание в Париже. А что могло сделать ее интереснее и желаннее в глазах молодого мужа, как не вверенная ему сладкая тайна приближающегося часа испытания? При этом известии Наполеона охватывает счастливое, блаженное чувство. Ребенок! Иметь ребенка, и от нее, от прекраснейшей, от достойнейшей и обожаемой женщины!! Но в то же время он полон отчаяния, он раскаивается, что хотел подвергнуть больную женщину такому тяжелому путешествию. Ах, он не знает теперь, что ему делать, он и счастлив, и несчастен в одно и то же время. Его письмо к Жозефине, написанное им 15 июня из главной квартиры в Тортоне, лучше всего рисует нам его тогдашнее состояние.

«Моя жизнь – это беспрерывный страх. Меня мучат ужасные предчувствия. Я больше не живу. Моя жизнь, мое счастье, мой покой – всему конец. Я в совершеннейшем отчаянии. Я посылаю к тебе посла, который не должен оставаться в Париже больше четырех часов, чтобы тотчас же принести мне твой ответ. Напиши мне десять страниц, это меня утешит хоть немного… Ты больна! Ты любишь меня! Я тебя огорчил. Ты в счастливом положении, и я не могу тебя видеть!.. Я причинил тебе такое зло, что теперь не знаю, смогу ли я когда-нибудь его поправить. Я упрекаю тебя за то, что ты остаешься в Париже, а ты там больна. Прости меня, мой дорогой друг. Любовь, которую ты внушила мне, лишает меня рассудка.

…Мои предчувствия так ужасны, что я отдал бы все за то, чтобы тебя увидеть, хоть часа на два прижать тебя к своему сердцу и потом умереть с тобой! Кто ходит за тобой? Я надеюсь, что ты позвала к себе Гортензию. Когда я думаю, что она может немного утешить тебя, я люблю в тысячу раз больше эту милую девочку. Для меня же нет утешения, нет покоя, нет надежды. Я успокоюсь немного только тогда, когда посланный к тебе курьер вернется обратно и когда ты в длинном письме расскажешь мне все о себе, а особенно – долго ли продлится твоя болезнь. Если она опасна, то я приеду в Париж, ты можешь в этом быть уверена. Я приеду и одержу победу над твоей болезнью… Жозефина, как могла ты так долго оставлять меня без известий о себе? Твое последнее письмо написано 3-го числа этого месяца, и оно повергает меня в грустное настроение. И все же я ношу его всегда с собой. Твой портрет и твои письма всегда перед моими глазами.

Я ничто без тебя. Я не понимаю даже, как я мог жить, пока я еще не знал тебя. Ах, Жозефина, если бы ты могла знать мое сердце, ты не могла бы медлить с отъездом. Уж не послушалась ли ты наветов коварных друзей, которые хотят держать тебя вдали от меня? Я подозреваю теперь весь свет, то есть все, что тебя окружает…

Жозефина, если ты меня любишь… то береги себя… Все мои мысли около тебя, в твоей спальне, у твоей постели, у твоего сердца… Ты, ты и опять все ты! Весь остальной мир для меня не существует. Я дорожу своей честью, потому что ты ею дорожишь, мне нужны победы, потому что это радует тебя. Иначе я давно бросил бы все, чтобы быть у твоих ног. Иногда я стараюсь убедить себя, что я беспокоюсь напрасно, что ты, может быть, уже поправилась, что ты уже выехала, что, может быть, ты уже в Лионе. Пустое заблуждение! Ты лежишь в своей постели больная, ты страдаешь, но от этого ты еще прекраснее, еще интереснее и достойнее обожания. Ты бледна. Твои глаза еще томнее, чем всегда. Когда же ты, наконец, поправишься? И зачем из нас двоих болен не я? Во мне больше силы и мужества, и я легче перенес бы болезнь… Что меня немного утешает, так это мысль, что хотя судьба и вольна послать на тебя болезнь, но она не вольна заставить меня пережить тебя!

Скажи мне в твоем письме, дорогой друг, что ты убеждена, что я люблю тебя больше всего на свете, что каждый момент моей жизни принадлежит тебе, что не проходит часа, чтобы я не думал о тебе, что я никогда не думаю ни о какой другой женщине, что в моих глазах все они лишены прелести, красоты и ума, что ты, ты одна, такая, какой я тебя вижу, какова ты есть, нравишься мне и владеешь моей душой, что в моем сердце нет ни одного уголка, скрытого от тебя, нет ни одной мысли, которая не принадлежала бы тебе… и что тот день, когда ты перестанешь жить, будет днем и моей смерти! Земля прекрасна для меня только потому, что ты живешь на ней. Если ты не думаешь так, если твое сердце не проникнуто все этим убеждением, то мне бесконечно грустно от этого, это значит, что ты меня не любишь… Я не перенес бы, если бы ты полюбила другого или отдалась другому. Найти его и уничтожить было бы делом одной минуты! А потом – потом я наложил бы руку и на твою священную для меня особу!.. Нет, этого я никогда не осмелился бы сделать… Но я покинул бы тот мир, где меня обмануло самое добродетельное существо…