За честь друга - Луис Мастерсон

— Мне он вообще-то показался старше сорока. Такой же высокий и худой, как ты. Но он был более… ну… более костлявый, чем ты. Более грубый, если хочешь. Впалые щеки, голубые глаза, короткий нос. Волос его я не видела, но брови были черные.

— А одежда?

— Темная. Толстая куртка, черные брюки. Черные сапоги. Насчет шпор не помню…

— А оружие, Синди?

— Куртка была расстегнута, и я увидела только пояс.

— Как он был надет?

— Наискось, опущен к правому бедру.

— Ремень один?

— Да.

Кейн помолчал. Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами.

— Боже мой, Кейн, на кого ты похож! Ладно, хватит разговоров. Раздевайся, а если стесняешься, завернись вот в это одеяло. Сейчас я дам тебе выпить чего-нибудь горячего…

Она суетилась, что-то говорила, она старалась выглядеть непринужденной, но он ясно чувствовал нервные, почти истерические нотки в ее голосе. Ей было страшно Может быть, за него? Он постарался отмахнуться от этой мысли. Нежное тепло, заполнявшее сердце, представляло для него опасность; ему пришлось собрать всю волю и весь приобретенный цинизм.

Он стащил с себя одежду и растерся толстым одеялом. Синди вернулась с миской, от которой шел пар; он быстро поел. Она хотела осмотреть обмороженные участки его лица, но он отклонил голову. Он не любил когда с ним нянчились.

— Сиди спокойно. Тебе что, кожа больше не нужна? Он замер и позволил ей нанести мазь.

— Через несколько дней все будет в порядке, — прошептала она, не отнимая рук от лица Кейна. — Я буду смазывать каждый вечер.

— Завтра рано утром я должен уехать. Он прочел в ее глазах такую печаль, что невольно отвернулся.

— Погоди, побудь несколько дней, пока к тебе вернутся силы…

Он огрызнулся:

— Я не болен!

— Ты истощен, Морган! Истощен. Посмотри на свои руки: ты дрожишь, как промокший пес!

— Я не ребенок, Синди. Завтра мне нужно уезжать. Спорить бесполезно.

Впервые за все время она по-настоящему поняла какая сила характера таится в холодном жестком взгляде Кейна. Этот мужчина вдруг предстал перед ней во всей своей силе и во всей своей слабости.

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Завтра так завтра.

Он взял ее за руки.

— Прости меня, Синди, — сказал он тихо. — Я… Но не договорил. Разве мог он сказать ей о том, чем ему грозит возвращение в Форт-Уорт? На мгновение в его памяти возникло багровое ухмыляющееся лицо шерифа Хьюитта. Как поведет себя шериф? А Ван Барен и его всемогущая компания? А майор Монро? Ведь Хьюитт наверняка рассказал ему, что Кейн обманом выведал у него подробности гибели Чарли…

Синди не осмеливалась даже взглянуть на него. Она не знала причины его мучений, но ей приходилось видеть людей, испытывающих страх смерти, и симптомы были ей знакомы.

Этот человек, который, словно комета, ворвался в ее жизнь и которого она научила любить за несколько волшебных и ужасных часов — этот человек боялся умирать. Но он сам не был в этом уверен, или же не хотел себе в этом признаться. При нем всегда был револьвер, и она знала, что он умеет с ним обращаться. Она понимала, что он подсчитывает свои шансы в какой-то смертельной игре, и видела по его лицу, что счет не в его пользу.

Она обняла его; он стоял неподвижно, но Синди чувствовала, что каждая мышца его худого тела дрожит от напряжения. Она провела руками по его спине и плечам, содрогаясь, когда нащупывала очередной шрам, и поцеловала, охваченная грустью и страданием.

— Ты спал, Морган?

— Да. А ты?

— Я тоже немного поспала.

Он полежал некоторое время, не шевелясь. На несколько украденных у времени минут он позволил себе окунуться в волны тишины и блаженства. Душа его растворялась, превращалась в облако сверкающих осколков, в каждом из которых была Синди. Ее близость, ее тепло отогрели его ледяное сердце, жаждавшее крови и возмездия.

Но он знал, что это всего лишь иллюзия. В его жизни не было места покою, любви и счастью. Что-то острое снова и снова кололо его изнутри.

Она положила голову ему на плечо.

— Милый, — прошептала она, — любовь моя… Он прижал ее к себе, но она чувствовала, что он уже где-то далеко. Она в отчаянии заплакала. Почему жестокая судьба послала ей именно этого человека! Из-за него ее существование станет пустым и бессмысленным. Она могла бы возненавидеть его за это, но нет — только не ненависть… Он разрушил в ее жизни все: порядок, планы, привычки… Он был убийцей, но если бы он только попросил — она сама зарядила бы его револьвер…

Слезы текли из ее глаз, она не могла успокоиться: каждый удар часов, каждый удар сердца отдалял его от нее.

… С первыми лучами солнца Кейн оседлал коня. Лицо его не выражало ничего, когда, доехав до конца улицы, он обернулся и посмотрел на тот самый домик. Он знал, что она смотрит из-за занавесок, как он уезжает, и почувствовал жгучее желание повернуть назад и стиснуть ее в объятиях. Чарли был мертв, и ничто уже не могло его оживить.

«Почему?» — кричало все в нем.

— Почему? — пробормотал он, обращаясь к холодному осеннему ветру.

Но не остановился. И вскоре Гэйнсвилль исчез в тумане за его спиной.

Он ехал на юг, к Форт-Уорту, медленно и осторожно, избегая проторенных троп. У него не выходил из головы тот таинственный одинокий незнакомец, который преследовал его от Техаса до Нью-Мексико и, может быть, все еще шел по его следам. Эта неуверенность беспокоила его сильнее, чем шериф Хьюитт, майор Монро и Ван Барен.

Он испытывал крайне неприятное чувство: тот всадник словно был его собственной тенью.

Быть может, тот человек давно ненавидит его, годами мечтает о мести и хочет свершить ее теперь, когда Кейн, лишился своей звезды… Или же это просто охотник за; славой, фанатик, желающий пополнить список своих жертв фамилией Кейна — бывшего рейнджера и великолепного стрелка?

Туман рассеялся, но небо оставалось неприветливо темным. С южной стороны горизонта тянулись однообразные, покрытые вереском холмы. Форт-Уорт был уже недалеко.

Наступал вечер. Он спустился в поросший кустами овраг и стал ждать: расстелил на земле плащ, сел и закурил. Когда рядом с ним валялось семь или восемь окурков, а вокруг совсем стемнело, он вскочил в седло и проехал последние несколько километров, отделявшие его от города.

Привычно выбирая темные, безлюдные места, он добрался до центральной улицы. Там он пошел пешком, ведя коня за уздечку левой рукой. Куртка его была расстегнута, и рукоятка револьвера была почти невидима на фоне черных брюк. Он казался себе постаревшим и неловким. Куда-то улетучились прежний пыл и азарт борьбы. Это пугало его. Он ненавидел предчувствие поражения. «Да пошла она к…!» Но он тут же спохватился, к чему было винить женщину, которая делала ему только добро?