За честь друга - Луис Мастерсон

Он вскоре преодолел перевал и вскоре оказался на темном лысом плоскогорье. Там росли лишь мхи и вереск; изредка попадалась одинокая, искривленная беспрерывным ветром сосна. На севере небо имело свинцово-серый оттенок.

Очень высоко над ним широкими кругами парили грифы. Кейн пустил лошадей рысью и попытался сохранить постоянный темп. Через несколько часов начало смеркаться, ветер сделался холоднее. Временами на землю опускались снежные хлопья.

Он нашел подходящую ложбину для ночлега, сгреб в кучу мох и траву, набросил сверху брезент и улегся на эту «кровать», завернувшись в одеяло. Он тут же заснул и пробудился на рассвете, стуча зубами от холода. Ему ужасно хотелось есть. Не потрудившись разжечь костер, он открыл банку бобов и съел их холодными, выковыривая из банки ножом. Лошади нашли себе пищу сами, и вскоре он был готов продолжать путь.

Весь этот день он старался ехать прямо на восток, к Техасу. Постепенно плоская монотонная «меса» сделалась бугристой, испещренной глубокими оврагами. Он пересекал каждый овраг, не меняя направления движения, но это становилось все сложнее. Иногда ему приходилось преодолевать огромные впадины, и лошади выбивались из сил на крутых подъемах. Беспрерывно дул ледяной северный ветер; Кейну казалось, что его щеки вот-вот покроются инеем. Руки его давно уже посинели от холода.

У него почти не осталось продуктов, и за спиной встал призрак голода. Он больше не видел своих преследователей после того, как преодолел перевал, но знал, что они по-прежнему едут за ним. Много раз он замечал круживших в высоте грифов. Кейн сгорбился в седле, закутавшись в холодное одеяло. Кусок этого одеяла он отрезал и обмотал вокруг своей головы. Шляпа его стала словно деревянной от мороза. Ветер хлестал все время слева, с одной и той же стороны. Глаза Кейна покраснели и опухли, на бровях намерзли льдинки… Но его согревал неугасимый огонь: воспоминание о Чарли. За него следовало отомстить. Не только потому, что Чарли был его другом. Здесь таилось большее. Он не очень ясно сознавал, что именно: может быть, честь рейнджеров. Ведь Льюис Грувер, Пит Гроссман и другие тоже были рейнджерами, носили одинаковые звезды…

Шли часы, тянулись дни за днями. Кейн качался в седле, худой, почерневший от холода и грязи. Лошади вяло плелись по десятисантиметровому слою свежего снега. Он открыл последнюю банку бобов и разделил ее на три части…

Теперь он боялся ложиться спать, зная, что не проснется. Он лишь садился на землю, обмотавшись одеялом, и погружался в короткую полудрему, почти сразу же вздрагивая от любого шороха или от того, что валился во сне набок. Каждый ночной час казался сплошным кошмаром; когда же наконец занимался рассвет и можно было снова сесть в седло, он испытывал огромное облегчение.

Слыша непрерывный вой ветра, он временами начинал бредить. Он вспоминал жадное пылающее тело Леды. Затем образ и ощущение исчезали, он чувствовал на своем лице чью-то мягкую руку… и слышал голос Синди Флорен. Эти видения полностью поглощали его, и он с трудом приходил в себя, когда препятствия на пути возвращали его к действительности. На протяжении всего этого бесконечного путешествия по «месе» он думал о Синди. В ней было что-то такое, чего он не мог позабыть. Он цеплялся даже за самые интимные воспоминания, и они разжигали в нем слабый огонек. Кейн охранял и раздувал этот огонек, находя в нем живительное тепло, согревающее и спасающее его…

Затем настал день, которого он боялся: со свистящим ветром и крупным снегом. Лошади спотыкались, как слепые, и вдруг та, что была под ним, дернулась и рухнула. Кейн сполз с седла. Неуклюже поднявшись, он быстро осмотрел животное. Ноги и холка лошади сотрясались, она стонала, как человек. Кейн заметил, что правая задняя нога попала под снегом между двух камней. Кость была сломана и торчала наружу.

Кейн посмотрел на лошадь, стуча зубами, не в силах унять дрожь. Он повернулся спиной к ветру и вытащил револьвер. Взвести курок оказалось для него нелегким делом. Лошадь положила голову на снег, на ее ресницах таяли льдинки.

Кейн почувствовал, что глаза его наполняются слезами; он опустил оружие и хрипло крикнул:

— Не смотри на меня! Закрой глаза! Закрой…

Лошадь закрыла глаза. Голова ее уже покрылась снегом.

Кейн до крови закусил губу и выстрелил.

Когда наступил вечер, он сидел на дне оврага, накрывшись брезентом, и жевал полоски сырого мяса. От этой пищи его тошнило, он покрылся холодным потом и промерз еще сильнее. Но он должен был заставить себя хоть чем-то питаться. Он продолжал жевать, и ему все же удалось проглотить несколько кусков. Это, возможно, спасло ему жизнь, потому что ночью ветер дул все время в направлении оврага и к утру замел снегом худую одинокую фигуру, нашедшую там убежище.

Однако, в конце концов небо очистилось, и на нем появилась фантастическая звездная картина. Бледная луна заканчивала свой путь, прячась за высокие пики Ллано-Эстакадо. Вскоре на востоке стало проясняться, и кроваво-красная заря придала Кейну сил. Вместе с солнцем пришло тепло, и вскоре он понял, что выживет.

Спотыкаясь и скользя, он выбрался из окружавших его сугробов и влез на ближайший холм. Там он остановился, согнувшись пополам от бессилия, и всмотрелся в белую даль.

Нет, их не было! Они исчезли…

Несколько минут он стоял неподвижно, напрягая зрение; по обмороженным щекам текли слезы. Они действительно исчезли! Он хотел улыбнуться, но не смог растянуть потрескавшиеся губы.

Он спустился в овраг. Его лошадь разгребала передними ногами снег. Он стал рыть вместе с ней, и вскоре собрал большую кучу сосновых иголок и травы.

В защищенной от ветра ложбине костер разгорелся очень быстро, и несмотря на едкий дым, его тепло было для Кейна настоящим счастьем.

Он кое-как поджарил конину и стал жадно запихивать в рот кусок за куском, затем опомнился и стал есть медленнее, стараясь тщательно пережевывать пищу.

Потом он сушил и коптил конину в течение нескольких часов. Когда наступила ночь, во всем овраге не осталось ни одной травинки, зато сумки Кейна наполнились готовым мясом.

К тому же одежда его была сухой, и этой ночью он спал глубоко и без кошмаров. Проснулся он поздно и тут же побежал смотреть на равнину. На холме он застыл, бормоча ругательства.

Они появились вновь, эти три крохотные точки посреди белого океана.

Кейн выпустил поток грязной брани, грозя им кулаком. Это они были причиной всех его страданий! Они, только они…

Он поспешил назад, собрал вещи и торопливо застегнул на лошади ремни седла.

Итак, они видели дым его костра… Что ж: зато он жив, у него есть еда, и к седлу пристегнут чехол с тяжелым винчестером, купленным в Росуэлле.