Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

Голощёкина»[453] составлял небольшой кружок коммунистов, которые хотели следовать линии центра и положить конец склокам группировок. К этому кружку принадлежало больше европейцев, чем казахов. Желавшие войти в него представители местного населения не должны были давать ни малейших поводов для сомнений в их верности правящей верхушке во главе со Сталиным. Поэтому, например, председатель казахского Совнаркома Ураз Исаев, самый высокопоставленный казах в республиканском руководстве, или второй секретарь Казкрайкома Измухан Курамысов старались выглядеть не менее (а то и более) радикальными поборниками сталинской эскалационной стратегии, чем сам Голощёкин[454].

Образ действий и манеру поведения главных фигурантов можно трактовать как обычные для колониальной власти. Такое заключение напрашивается, но вводит в заблуждение — по крайней мере, отчасти. Оно выделяет как некую особенность процесс, который точно так же или похоже разворачивался во всех уголках Советского Союза. Представители местных частных интересов неизбежно вступали в конфликт с товарищами, заинтересованными в укреплении властной вертикали. И везде, где как будто существовала опасность, что региональные сети не будут проявлять необходимую лояльность центральной власти, их члены в массовом порядке попадали под пресс. Практика назначения на ответственные посты работников из других мест тоже отнюдь не ограничивалась исламскими территориями СССР. Тот, кто говорит о колониальных формах власти, «экзотизирует» среднеазиатскую — и в том числе казахскую — действительность, которая всегда была чисто советской. Если здесь казахи боролись с европейцами, крестьяне конкурировали за ресурсы с кочевниками, это ничего не меняло по сути: речь шла о борьбе за власть. А попытки местных коммунистов, которые не гнушались никакими средствами, отстаивая свои интересы, разыграть карту притесняемых национальностей свидетельствуют в первую очередь о том, что они понимали правила игры. Если им казалось полезным изобразить из себя жертву «национального угнетения» и «колониальной эксплуатации», они так и делали[455].

Но партия, раздираемая внутренними склоками, не может победить. Как сказал Сталин: «Партия укрепляется тем, что очищает себя от оппортунистических элементов»[456]. Поэтому форсирование конфликтов с целью выявить и обезвредить потенциальных и реальных противников с точки зрения сталинистов представлялось необходимостью. Лишь таким способом достигался хотя бы минимум контроля и централизации, без которого нельзя было всерьёз приступить к перестройке общества. В 1928 г. большевики почувствовали себя достаточно сильными для этого.

Атаки — коллективизация и перевод на оседлость

Радикальная перестройка и покорение всей сельской социокультурной среды — такова глобальная цель, которую большевики преследовали по всему Советскому Союзу. Крестьяне (а в казахском случае — и кочевники) должны были стать зависимыми сельскохозяйственными работниками и отдавать плоды своего труда государству[457]. Этому замыслу большевики подчиняли всё, соглашаясь даже на чудовищные экономические потери. Во всех остальных регионах СССР раскулачивание, принудительные заготовки и коллективизация, сочетаясь, приводили в конечном итоге к максимально возможной экспроприации ресурсов; в Казахстане коллективизация, раскулачивание и перевод кочевников на оседлость также служили для приобретения рычагов власти над населением и ресурсами гигантской территории (особенно скотом)[458].

Таким образом, правильно понять эти кампании можно только в их взаимодействии; они, по сути, реализовали схожие намерения, следовали одной и той же эскалационной логике и обусловливали друг друга. Недаром лозунг большевиков для Казахстана гласил: «Перевод на оседлость на основе сплошной коллективизации»[459]. Развёрнутое под этим знаменем наступление произвело такое разрушительное действие, что республике понадобились десятилетия, чтобы оправиться.

Много раз говорилось, что важнейшая цель коллективизации заключалась в том, чтобы повысить объёмы государственных заготовок сельхозпродукции и ограничить возможности крестьян торговать на свободном рынке[460]. Для этого в 1929 г., в «год великого перелома»[461], коммунисты наметили поэтапный план достижения сплошной коллективизации и сделали всё, чтобы окончательно задушить частный сектор[462]. Действовать быстро их побуждало множество причин. Это и нежелание крестьян сдавать хлеб по низким ценам, которые предлагали им государственные скупщики. И неспособность советской промышленности выпускать в достаточном количестве потребительские товары такого качества, чтобы крестьяне стремились их покупать (отчего искусственное завышение цен на промтовары не производило желаемого эффекта). Наконец, большевики не могли больше допустить такого массового провала хлебозаготовок, как зимой 1927–1928 гг. Снабжение городов оказалось под угрозой, на кону стояла их легитимность, и без того хрупкая в глазах части рабочего класса. Амбициозную программу индустриализации возможно было финансировать только за счёт деревни; кроме того, Советский Союз рисковал потерять статус хлебного экспортёра и, следовательно, жизненно необходимые ему валютные доходы[463]. Сталин не оставил сомнений в том, что в столь трудной ситуации платить по всем счетам придётся крестьянам. В июле 1928 г. он заявил на пленуме ЦК, что с них нужно брать «дань»: «С крестьянством у нас обстоит дело в данном случае таким образом: оно платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно ещё переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары промышленности — это во-первых, и более или менее недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты — это во-вторых… Это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии… Дело это, что и говорить, неприятное. Но мы не были бы большевиками, если бы замазывали этот факт и закрывали глаза на то, что без этого добавочного налога на крестьянство, к сожалению, наша промышленность и наша страна пока что обойтись не могут»[464].

Противоречия в распределении, касавшиеся всего общества, не в последнюю очередь способствовали тому, что среди исследователей давно доминирует представление о коллективизации как дихотомичном конфликте между «государством» и «крестьянством». Однако, если посмотреть на динамику кампаний в сёлах и аулах, предстаёт более дифференцированная картина. Внутри села существовали самые разные интересы, и коллективизация подвергла общины крестьян и кочевников настоящему «испытанию на разрыв»[465]. Власть большевиков над степняками, опять-таки, была чрезвычайно хрупкой. Как показано выше, им не удавалось ни наладить в обширных районах Казахстана работу надёжных, с их точки зрения, учреждений и руководителей[466], ни уничтожить сети кочевого общества, основанные на верности и родстве. Для вторжения в жизненный мир кочевников приходилось, как правило, использовать особых уполномоченных, тройки и других (вооружённых) посланцев, которые заставляли уважать пожелания центральных органов[467]. Свою волю в степи коммунисты по большей части могли проводить лишь изредка, ненадолго и с применением или под угрозой применения превосходящих силовых средств.

Школы репрессий

Методам покорения крестьян и кочевников большевики учились во время гражданской войны. В