Чрево Парижа. Радость жизни - Эмиль Золя

class="p1">Шепот отвращения вырвался у Лизы и Огюстины. Леон, приготовлявший кишки для кровяной колбасы, скорчил гримасу. Кеню бросил работу и посмотрел на Огюста, которого стало тошнить. Одна только Полина смеялась. Этот живот, наполненный кишащими крабами, странным образом мерещился въявь посреди кухни, примешивая подозрительные запахи к благоуханию сала и лука.

– Подайте-ка мне кровь! – крикнул Кеню, который не следил за рассказом.

Огюст принес оба жбана и стал медленно, тонкими алыми струйками сливать в кастрюлю кровь, тогда как Кеню сильными движениями размешивал быстро сгущавшееся варево. Когда жбаны были опорожнены, хозяин, выдвигая один за другим ящички над плитой, стал брать оттуда щепотками пряности. Больше всего он положил перцу.

– Они оставили там покойника, не правда ли? – спросила Лиза. – А потом благополучно вернулись обратно?

– На обратном пути, – отвечал рассказчик, – ветер переменился и отнес их в открытое море. Волной у них унесло одно весло, и при каждом порыве ветра вода так яростно заливала лодку, что гребцам то и дело приходилось вычерпывать ее руками. Они боролись таким образом с волнами у самой суши: шквал относил их прочь от берега, а прилив снова прибивал обратно. Беглецы доели свои съестные припасы, и у них не осталось ни корочки хлеба. Это длилось три дня.

– Три дня! – воскликнула ошеломленная колбасница. – Три дня без еды?

– Да, они не ели три дня. Когда восточным ветром их прибило наконец к материку, один из гребцов до того ослабел, что пролежал на песке целое утро. Тщетно товарищ пробовал заставить его жевать листья. Вечером он скончался.

Тут Огюстина хихикнула; потом, устыдившись своего смеха и не желая прослыть бессердечной, она пробормотала:

– Нет-нет, я не над тем! Меня рассмешил Мутон… Взгляните, сударыня, на Мутона!

Лиза рассмеялась в свою очередь. Мутон, у которого под носом стояло блюдо с фаршем, почувствовал, вероятно, неприязнь и отвращение к этой груде мяса. Он поднялся и стал скрести лапой стол, как будто желая зарыть блюдо с той поспешностью, с какой обычно кошки стараются закопать свои нечистоты. Потом кот повернулся к фаршу спиной и лег на бок, потягиваясь, полузакрыв глаза и нагнув в блаженной неге голову. Тогда все стали расхваливать Мутона: кот никогда не ворует и его можно спокойно оставлять около мяса. Полина сбивчиво рассказывала, будто он лижет ей после обеда пальцы, лицо и не царапается.

Но Лиза вернулась к вопросу о том, можно ли пробыть трое суток без еды. Это немыслимо.

– Нет, – сказала она, – я этому не поверю… Впрочем, никому и не приходилось голодать по три дня. Когда говорят «он умирает с голоду» – это только так говорится. Все голодающие хоть сколько-нибудь да едят… Совсем нечего есть разве только всем покинутым, погибшим людям…

Она, вероятно, хотела прибавить – «негодным бродягам», но, взглянув на Флорана, сдержалась. И презрительная гримаса на ее губах, и ее ясный взгляд прямо говорили, что одни лишь мерзавцы могли голодать таким беспутным образом. Человек, способный пробыть три дня без пищи, был в ее глазах положительно опасным существом, потому что порядочные люди, несомненно, никогда не попадают в подобное положение.

Флоран задыхался теперь от жары. Плита, куда Леон подбросил несколько совков каменного угля, сопела против него, как задремавший на солнышке певчий. Духота в кухне усиливалась. Огюст, взявшийся наблюдать за котлами с топленым салом, обливался потом, а Кеню, вытирая рукавом лоб, дожидался, пока кровь станет достаточно жидкой. Всеми овладела сытая сонливость. В воздухе веяло пресыщением.

– Когда бедняк похоронил товарища, зарыв его в песок, – медленно начал Флоран прерванный рассказ, – он ушел один, не зная, куда направить путь. Голландская Гвиана, куда он попал, – лесистая страна, изрезанная реками и болотами. Беглец странствовал больше недели, не встретив человеческого жилья. На каждом шагу его подстерегала смерть. Часто, нестерпимо терзаемый голодом, он не решался попробовать румяных плодов, свешивавшихся с деревьев: он боялся их металлического блеска, узловатых клубней, которые заключали в себе яд. Целыми днями шел он под густым навесом зеленых ветвей, не видя ни клочка неба, в зеленоватом сумраке, полный животного ужаса. Над его головой пролетали большие птицы, страшно хлопая крыльями и испуская внезапные крики, напоминавшие предсмертное хрипение; перед его глазами, пересекая чащу, прыгали обезьяны, пробегали звери; они пригибали ветки, осыпая скитальца дождем листьев, точно сорванных порывом ветра; но особенно пугали его змеи: кровь застывала в нем от ужаса, когда он ступал ногою на колеблющуюся почву, покрытую сухими листьями, и видел тонкие головки змей, скользивших между чудовищными сплетениями древесных корней. Иные места, влажные и тенистые, кишели пресмыкающимися: черными, желтыми, фиолетовыми, полосатыми, пятнистыми, похожими на засохшие травы, – которые внезапно пробудились и пустились бежать. Тогда он останавливался, отыскивал камень, чтобы вылезть из мягкого грунта, куда погружались его ноги; порою путник простаивал по целым часам, не двигаясь с места, испугавшись удава, который лежал вдали, на лесной прогалине, обвившись хвостом вокруг дерева, подняв голову и покачиваясь, – похожий на громадный ствол, испещренный золотыми пластинками. Ночью беглец спал на деревьях, вздрагивая при малейшем шорохе: ему казалось, что в потемках скользит бесконечная чешуя. Он задыхался под необозримым лиственным сводом. В ночном мраке становилось жарко, как в раскаленной печи; и этот спертый воздух был насыщен ароматами пахучих цветов и благоухающих деревьев. Потом, когда он выбирался наконец на простор и после долгих часов ходьбы снова видел небо, – путь ему преграждали широкие реки; человек шел по их течению, следя за серыми спинами кайманов, пронизывая взглядом ползучие травы, переправляясь вплавь, когда ему удавалось напасть на более безопасное место. По другую сторону реки опять тянулись леса. В иных местах их сменяли обширные тучные равнины, пространства, покрытые густой растительностью, в которой то там, то здесь синело светлое зеркало маленького озера. Тогда человек делал большой обход; он подвигался не иначе, как ощупывая предварительно почву, потому что однажды едва не погиб: его чуть не засосало на одной из этих живописных луговин, где трава на каждом шагу хрустит под ногами. Гигантская растительность, питаемая громадными залежами чернозема, покрывает там пучины жидкой грязи и болота, дышащие заразой. Среди зеленеющих лугов, которые тянутся на необъятных просторах до самого горизонта и отливают аквамарином, можно найти лишь узкие полоски твердой земли; их надо знать, чтобы не исчезнуть бесследно. Однажды вечером человек погрузился в трясину по пояс. При каждой его попытке выкарабкаться грязь, казалось, подступала ему к горлу. Несчастный простоял без движения около двух часов, пока не взошла луна, и тут ему удалось уцепиться за ветку дерева, нависшую над его головой. Когда беглец добрался наконец до жилья, руки и ноги его были окровавлены, истерзаны, распухли от укусов вредных насекомых. Вид у него был такой жалкий и голодный, что вызывал ужас. Ему бросили пищу в пятидесяти шагах от дома, а хозяин сторожил у дверей с заряженным ружьем.

Флоран умолк, голос его прервался, глаза были устремлены в пространство. Казалось, он говорил теперь только с самим собою. Малютка Полина, которую одолевал сон, прижалась к нему, закинув голову, с трудом стараясь держать открытыми слипавшиеся восхищенные глаза. А Кеню тем временем сердился на своих подручных.

– Скотина, – кричал он на Леона, – ты даже не умеешь держать кишки!.. Ну чего ты пялишь на меня глаза? Не на меня надо смотреть, а на кишки… Ну, вот так. Теперь не шевелись.

Леон приподнимал правой рукой длинную пустую кишку, в отверстие которой была вставлена очень широкая воронка, а левой рукой обматывал готовую колбасу вокруг таза – круглой металлической посудины, – по мере того как колбасник набивал воронку горячей смесью, черпая ее большими ложками. Черная и дымящаяся начинка текла, раздувая мало-помалу кишку, которая падала затем мягкими изгибами. Так как хозяин снял кастрюльку с огня, то оба они – мальчик с тонким профилем и широколицый Кеню – были освещены ярким отблеском