Чрево Парижа. Радость жизни - Эмиль Золя

сидя на одном из камней, где режут птицу. Эти бойкие подростки умели прятаться в подвалах и как-то ухитрялись оставаться в них после того, как рыночные павильоны запирались на ночь.

– Эх, что за животное, что за красивое животное! – повторял художник, говоря о Маржолене с завистливым восхищением. – А ведь эта скотина чувствует себя счастливым!.. Наевшись овощей, они с Кадиной улягутся вдвоем в большую корзину с перьями, каких здесь много. Вот это, по крайней мере, жизнь!.. Ей-богу, вы хорошо сделали, что поселились в колбасной; может быть, вы и сами начнете жиреть.

Он повернулся и ушел. Флоран поднялся к себе в мансарду, смущенный тревогой художника, которая пробуждала его собственные сомнения. На другой день он долго гулял по набережной, чтобы не сидеть с утра в колбасной. Но за завтраком ему было трудно устоять против подкупающей кротости Лизы. Она возобновила с ним разговор о должности надзирателя в павильоне морской рыбы, не слишком настаивая, но говоря об этом как о предмете, требующем размышления. Флоран слушал ее, сидя перед тарелкой, невольно покоренный благоговейной чистотой столовой. Под ногами он ощущал мягкую циновку; блеск медной висячей лампы, нежный колорит желтых обоев и мебели из светлого дуба невольно наполняли его сознанием пристойности этого благополучия, что вносило путаницу в его понятия о должном и истинном. Однако у Флорана хватило сил еще раз ответить отказом; он повторил свои доводы, сознавая при этом, насколько неуместно было с его стороны так грубо выставлять на вид в подобной обстановке свое упорство и озлобление. Лиза не рассердилась; напротив, она улыбалась своей чарующей улыбкой, которая приводила деверя в замешательство еще больше, чем ее вчерашнее скрытое раздражение. За обедом говорили только о больших засолах на зиму; этим делом предстояло заняться всему персоналу колбасной.

Вечера становились холодными. Пообедав, семья переходила в кухню. Там было очень тепло. К тому же кухня отличалась такими размерами, что вокруг четырехугольного стола, стоявшего посредине, могло поместиться, не мешая работе, несколько человек. Стены комнаты, освещавшейся газом, были облицованы в рост человека белыми и голубыми фаянсовыми изразцами. Налево возвышалась большая чугунная плита с конфорками, на которые ставились три невысоких котла, почерневших от каменноугольной сажи. На одном конце находилась духовка для жаркого, а над ней коптильня. Над плитою, немного повыше целого арсенала шумовок, уполовников и вилок с длинными ручками, шел ряд нумерованных ящичков, где хранились тертая хлебная корка, крупная и мелкая, толченые сухари, пряности, гвоздика, мускатный орех и разные сорта перца. Направо, у стены, стоял стол для рубки фарша – громадная, тяжелая дубовая колода, вся изрытая рубцами и впадинами; а различные аппараты, привинченные к колоде, – помпа для начинки колбас, машинка для проталкивания фарша, мясорубка с колесами и ручками – производили таинственное, тревожное впечатление какой-то адской кухни. Затем на полках по стенам и даже под столами были наставлены банки, миски, ведра, блюда, жестяная посуда, батарея глубоких кастрюль, воронки, штативы для ножей и косарей, ряды шпиговальных и простых игл – целый мирок, утопавший в сале. Невзирая на величайшую чистоту, сало текло через край, проступало между фаянсовыми изразцами; от него лоснился красный кирпичный пол, чугун плиты принял сероватый отблеск и прозрачность полированного дуба. И само собою разумеется, что среди этого жирного выпота, скопившегося капля по капле от беспрерывного испарения трех котлов, где вытапливалось свиное сало, нельзя было найти от потолка до полу ни единого гвоздя, который бы не выделял сала.

Кеню-Градели изготовляли все у себя дома, закупая на стороне, у лучших поставщиков, только высшие сорта паштетов, свинину, зажаренную ломтиками, консервы в стеклянных банках, сардины, сыры и улиток. Поэтому с сентября у них начиналось пополнение опорожненного за лето погреба. Хозяева засиживались теперь по вечерам все дольше и дольше, даже после закрытия колбасной. Кеню начинял с помощью Огюста и Леона колбасы, коптил окорока, топил свиное сало, заготовлял впрок грудинку, простое сало и шпик. Стоял ужасный шум от звона кастрюль, стука ножей и сечек, а запах кухни распространялся по всему дому. И кроме заготовления впрок, надо было еще стряпать для ежедневной продажи, готовить свежий товар: паштеты из печенки и зайца, галантиры, сосиски и кровяную колбасу.

В тот вечер, часу в одиннадцатом, поставив на огонь два котла с салом, которое нужно было растопить, Кеню занялся приготовлением кровяной колбасы. Огюст помогал ему. За кухонным столом Лиза с Огюстиной чинили белье, против них, с другой стороны стола, лицом к плите, сидел Флоран, улыбаясь малютке Полине, которая вскарабкалась ему на ноги и просила ее покачать. Позади них Леон рубил на дубовой колоде фарш для сосисок, медленно и равномерно ударяя сечкой.

Огюст пошел сначала на двор за двумя жбанами со свиной кровью. Он сам колол на бойне свиней и приносил домой кровь и внутренности, предоставляя работникам с потрошильни после полудня привозить на своих тележках в колбасную разрубленные и очищенные свиные туши. Кеню уверял, что ни один колбасный мастер в Париже не умеет так ловко выпускать кровь, как Огюст. Действительно, молодой человек отлично умел определять качество крови; кровяная колбаса всегда удавалась, когда он предсказывал заранее, что она будет хороша.

– Ну что, хорошая будет у нас сегодня колбаса? – спросила Лиза.

– Да, госпожа Кеню, думаю… уверен… Я сужу по тому, как течет кровь. Если после того, как вынешь нож, кровь стекает слишком медленно, это плохой признак: значит, кровь жидка…

– Да, но ведь это зависит также и от того, как воткнешь нож, – возразил Кеню.

На мертвенно-бледном лице Огюста появилась улыбка.

– Нет-нет, я всегда втыкаю нож на четыре пальца: это положенная мера… Но видите ли, есть еще один хороший признак: когда кровь течет, а я, собирая ее в ведро, взбиваю ее рукой, она должна быть достаточно теплой, жирной, как сливки, и не слишком густой.

Огюстина опустила иглу и, подняв глаза, смотрела на Огюста. На ее красном лице, обрамленном жесткими волосами, отразилось глубокое внимание. Впрочем, Лиза и даже маленькая Полина прислушивались к разговору с неменьшим интересом.

– Я взбиваю ее, взбиваю, взбиваю, понимаете, вот так, – продолжал подмастерье, делая в воздухе движение рукой, как будто он сбивает сливки. – Когда же выну руку, она должна быть жирной от крови и равномерно ею окрашенной… Тогда можно безошибочно сказать – кровяная колбаса выйдет вкусной.

Огюст с минуту подержал руку на весу, стоя в услужливо-безвольной позе. Из его белого нарукавника выступала рука, привыкшая погружаться в ведра, наполненные кровью, – совершенно розовая, с алыми ногтями. Кеню одобрительно кивал головою. Наступило молчание. Леон продолжал рубить фарш. Задумавшаяся на минуту Полина опять влезла Флорану на колени, крикнув своим звонким голосом:

– Послушай, братец, расскажи мне историю про того господина, которого скушали звери!

Разговор о свиной крови напомнил, очевидно, ребенку кровавую драму господина, «которого скушали звери». Флоран сначала не понял и спросил, что это значит. Лиза рассмеялась:

– Она хочет, чтобы вы ей рассказали про того несчастного, о котором вы говорили однажды вечером с Гаваром, помните? Полина слыхала тогда эту историю.

Флоран сделался вдруг необыкновенно серьезен. Девочка взяла на руки толстого рыжего кота и посадила Флорану на колени, сказав, что Мутон тоже хочет послушать сказочку. Но Мутон прыгнул на стол. Он уселся там, выгнув спину и поглядывая на высокого тощего гостя, который вот уже две недели служил, по-видимому, для него предметом постоянных глубоких размышлений. Между тем Полина нетерпеливо топала ножками и требовала, чтобы ей рассказали сказку. Девочка становилась несносной, и Лиза обратилась к Флорану:

– Да уж расскажите Полине то, что она просит, и она оставит нас тогда в покое.

Потупившись, Флоран помолчал еще с минуту. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на обеих женщин, взявшихся за рукоделие, на Кеню с Огюстом, приготовлявших котел для кровяной колбасы. Газ спокойно горел, плита распространяла приятное тепло, жирная кухня блестела, утопая в атмосфере