Чрево Парижа. Радость жизни - Эмиль Золя

гамму самых необычайных звуков. Горбатый, с перекошенным лицом и растрепанными волосами, в длинном синем фартуке с нагрудником, он выбрасывал вперед руки и яростно выкрикивал, кидая кругом молниеносные взгляды:

– Тридцать один! Тридцать два! Тридцать три, тридцать три! Тридцать три пятьдесят…

Горбун немного перевел дух и стал двигать корзину на край каменного прилавка, а торговки рыбой наклонялись над ней и слегка трогали палтуса кончиками пальцев. Потом оценщик опять принялся завывать с новым ожесточением, показывая цифру рукой каждому из торгующихся, ловя на лету малейшие знаки: движение бровей, глаз, подмигивание. И все это проделывалось с такой стремительностью, а слова так проглатывались, что Флоран, не успевавший следить за ним, был совершенно сбит с толку, когда горбун протянул более певучим голосом, точно певчий, заканчивающий стих:

– Сорок два! Сорок два… Палтус за сорок два франка!

Последнюю надбавку сделала красавица Нормандка. Флоран узнал ее среди торговок, стоявших у железных перил, которые отгораживали место торгов. Утро было свежее. У бюро выстроился ряд женских, подбитых мехом пелеринок, целая выставка белых передников, обтягивавших круглые животы, громадные бюсты и широчайшие плечи. Красавица Нормандка в высоком шиньоне из локонов выделялась и щегольским кружевным бантом, и нежным белым лицом среди лохматых голов, повязанных платками, красных носов любительниц рюмочки, нахально разинутых ртов, напоминавших треснувшие горшки. Луиза тоже узнала двоюродного брата госпожи Кеню и так удивилась, что стала перешептываться с соседками.

Шум и крики настолько усилились, что Верлак принужден был прекратить свои объяснения. На площадке мужчины предлагали своих крупных рыб протяжным ревом, который, казалось, выходил из гигантских рупоров. Один особенно неистово ревел: «Ракушки! Ракушки!» – таким хриплым, отрывистым голосом, что крыши рынка дребезжали. Ракушек из мешков ссыпали в корзины или же сгребали лопатой. То и дело перед глазами мелькали корзины с рыбой: скаты, камбала, макрели, морские угри, лососи приносились и уносились сдатчиками среди все возрастающего шума и давки. Торговки рыбой до того напирали на железные перила, что они трещали. Горбатый оценщик, пылая усердием, размахивал худыми руками и выпячивал нижнюю челюсть. Наконец он встал на скамеечку и принялся во все горло выкрикивать непрерывный ряд цифр. Рот у него перекосился, волосы разлетались, а из пересохшего горла вырывался один невнятный свист. Наверху чиновник муниципальных сборов, низенький старикашка, весь ушедший в воротник из поддельной мерлушки, выставлял наружу из-под черной бархатной шапочки один только нос. Высокая брюнетка-табельщица невозмутимо писала, сидя на высоком деревянном стуле, и ее глаза, такие спокойные на слегка разрумянившемся от холода лице, даже не моргали от трескотни горбуна, взлетавшей вверх вдоль ее юбок.

– Наш Логр великолепен, – прошептал с улыбкой Верлак. – Это лучший оценщик на всем рынке… Он способен продать подметки от сапог, выдав их за камбалу.

Надзиратель вернулся с Флораном в павильон. Проходя вторично мимо бюро по продаже пресноводной рыбы, где торги шли очень вяло, он сказал, что эта отрасль торговли падает: речной улов во Франции идет крайне плохо. Тщедушный белокурый оценщик монотонным голосом, без всякой жестикуляции, называл последнюю цену на партии угрей и раков, а вдоль садков прохаживались сдатчики, вылавливая рыбу сачками с короткой ручкой.

Между тем теснота вокруг бюро по продаже все увеличивалась. Верлак добросовестно исполнял обязанности руководителя, проталкиваясь вперед локтями и подводя своего преемника к тем местам, где торги шли особенно бойко. Там стояли торговки побогаче, спокойно выжидая самую лучшую рыбу; потом они нагружали на плечи носильщиков тунцов, палтусов, лососей. Уличные торговки делили между собой купленные сообща корзинки сельдей и мелкой камбалы. Тут же встречались и мелкие рантье из отдаленных кварталов. Они с четырех часов утра приходили на рынок, чтобы купить свежей рыбы, и в конце концов попадали впросак: им навязывали крупную партию, франков на сорок, на пятьдесят, морской рыбы, которую они в продолжение целого дня были принуждены потом распродавать по мелочам своим знакомым. Местами толпа внезапно подавалась от толчков. Торговка, которую чересчур стискивали, вырывалась на простор, подняв кулаки, разражаясь отборной руганью. Потом плотные ряды снова смыкались. Тут Флоран, задыхавшийся в толкотне, объявил, что теперь он достаточно видел и понял все, что нужно.

Когда Верлак помог ему выбраться из давки, они очутились лицом к лицу с красавицей Нормандкой. Остановившись против них, она обратилась к ним величественно, точно королева:

– Так это уже решено, господин Верлак, вы нас покидаете?

– Совершенно верно, – ответил маленький человечек. – Я поеду отдохнуть за город, в Кламар. Рыбный запах, надо полагать, мне вреден… Вот мой заместитель.

Он обернулся и указал на Флорана. У красавицы Нормандки захватило дух; а когда мужчины уходили, Флорану послышалось, что она шепнула на ухо соседке, сдерживая смех:

– Отлично! Значит, мы потешимся!

Торговки принялись раскладывать товар. На всех мраморных прилавках из отвернутых угловых кранов хлестала вода, шумя как проливной дождь; звонко ударяясь о камень, она била сильными струями и разлеталась брызгами во все стороны. С краев покатых прилавков грузно стекали крупные капли, напоминая журчанье ручейка. Целые потоки бежали в проходах, образуя у отверстий водостоков маленькие озерки, разветвляясь и бесчисленными струйками пробираясь по скату к улице Рамбюто. Воздух был насыщен сыростью, мелкой водяной пылью, и Флоран ощущал на лице знакомое дыхание моря, горькое и соленое; а рыбы, которых стали раскладывать по прилавкам, снова напоминали ему и розовый перламутр, и кровавый коралл, и молочный жемчуг – все переливы и бледно-зеленоватые цвета океана.

Это первое утро, проведенное здесь, вызвало у Флорана сильные сомнения. Он пожалел, что уступил настояниям Лизы. Когда сытая сонливость, навеянная на него накануне кухней Кеню, с наступлением дня рассеялась, бедняга обвинил себя в малодушии и чуть не заплакал от злости. Однако он не посмел взять обратно свои слова. Лиза внушала Флорану какой-то страх; ему так и мерещилась недовольная складка в углах ее рта, немой упрек на красивом лице. Он считал свою невестку женщиной слишком серьезной и слишком самодовольной, чтобы можно было ей противоречить. К счастью, Гавар внушил ему одну мысль, и она его утешила. В тот же вечер, после прогулки Флорана с Верлаком по торгам, торговец живностью отвел Флорана в сторону и с разными отступлениями намекнул ему, что бедный малый очень несчастлив. Потом, разразившись ругательствами против «подлого» правительства, которое заставляет своих служащих издыхать за работой, не давая им средств, даже чтобы спокойно умереть, Гавар сказал наконец Флорану, что было бы поистине добрым делом выделять часть жалованья в пользу прежнего надзирателя. Флоран с радостью ухватился за эту мысль. Действительно, это было вполне справедливо. Он смотрел на себя как на временного заместителя Верлака; кроме того, пользуясь бесплатно квартирой и столом у брата, он ни в чем не нуждался. Гавар прибавил, что из полутораста франков месячного оклада совершенно достаточно уделять больному пятьдесят, причем заметил кстати, понизив голос, что это продлится недолго, так как у несчастного чахотка в последней стадии. Они условились, что Флоран повидается с женою Верлака и уговорится об этом с нею, чтобы не задевать самолюбия мужа. Этот добрый поступок утешил Флорана. Он примирился с должностью надзирателя, поскольку мог принести кому-то пользу: у него на всю жизнь осталась потребность жертвовать собою для других. Он только взял с Гавара честное слово, что их соглашение останется для всех тайной; а так как либеральный торговец тоже побаивался Лизы, то и не проболтался насчет состоявшегося уговора, что было с его стороны большой заслугой.

После этого в колбасной водворилось полное счастье. Красавица Лиза очень дружелюбно относилась к деверю: она посылала его пораньше спать, чтобы ему легче было утром вставать; она разогревала Флорану завтрак, не стыдилась разговаривать с ним на улице, теперь, когда у него была фуражка с галунами. Кеню, восхищенный такими родственными