Стеклянная мадонна - Кэтрин Куксон

Она провела пальцами по его лбу и вышла в коридор, где ее, как и следовало предполагать, ждала Элис, жестами предупредившая госпожу, что ее ожидает супруг.

Она немного постояла перед дверью в спальню, глядя на Элис, а потом распахнула дверь и оказалась лицом к лицу с мужем. Он был по-прежнему бледен, всклокочен, его ярость еще не утихла.

Он мотнул головой и, издав стон, заговорил:

– Фамилия «Легрендж» звучит для тебя как проклятие. Для тебя это синоним блуда, разврата, игры и проигрыша, обмана, всего самого недостойного, не то что Редфорды – воплощение чистоты, благолепия, богоугодности. Шестнадцатилетний Редфорд никогда не посмел бы покуситься на десятилетнюю малышку. А он взял и покусился, именно на десятилетнюю…

– Успокойся! Успокойся, слышишь? – прошипела она, извиваясь, не в силах сдерживать копившееся годами негодование. – В том, что там произошло и что ты видел, виновата сама Аннабелла.

– Ты лжешь! Она еще ребенок, такой же невинный, как тот младенец, которого я швырнул десять лет назад на эту кровать.

– Ты тем более заблуждаешься: разве ты можешь породить подлинную невинность? Хорошо хоть, что она пока еще не научилась у тебя лгать и мучить ближних… – У нее перехватило дыхание. Отдышавшись, она продолжала: – Она искренне призналась мне, что сама обняла и поцеловала Стивена. Так она поблагодарила его за то, что он помог превратить день ее рождения в счастливый день. Но твой желчный глаз во всем видит одно зло. Неудивительно, ведь ты живешь во зле, источаешь зло, в тебе нет ни капли человеческого. – Она собралась с силами и заставила себя произнести то, что на протяжении всего дня пыталась забыть, загнать в закоулки сознания, куда обычно загоняла все неприятное, что он ей причинял: – Ведь ты намеренно вызвал туда эту женщину, намеренно проложил наш маршрут по этой знаменитой улице. Пусть бы только мерзавки в окне, но она, ее глаза…

Когда она исчерпала все силы и умолкла, сверля его ненавидящим взглядом, он скорчил полную презрения мину и заговорил. Каждое его слово становилось острой льдинкой, ранившей ее в самое сердце.

– Что в этом плохого? Не вижу греха в том, чтобы мать в кои-то веки взглянула на родную дочь. Ты по-аристократически презрительно косишься на нее и на подобных ей, однако она произвела на свет то, на что оказалось неспособно твое бесплодное чрево, – ребенка! И главная ирония заключается в том, что этот ребенок превратился в смысл твоей жизни. – Дальнейшее он произносил медленно, с нескрываемой угрозой: – В моей власти лишить твою жизнь единственного смысла, так что изволь не забывать этого, дражайшая, чистейшая Розина. Кстати, раз уж об этом зашла речь, я скажу то, что уже давно собирался сказать: ее образование пойдет теперь по иному руслу, в нем будет меньше Бога и больше мамоны. Она будет готовиться к замужеству, и я сам – сам, дражайшая Розина! – подберу ей жениха.

Взаимная ненависть стала вполне осязаемой, приобретя вид тумана, затмившего ее взор. Когда она пришла в себя, он уже стоял в дверях. Таким тоном, словно приговор будущему дочери представлял собой приговор ее собственному сокровенному желанию, он проговорил:

– Да, еще одно: чтобы я больше никогда не видел у нас в доме твоего дражайшего племянника, иначе, клянусь, я отделаю его кнутом.

Он громко хлопнул дверью, пересек лестницу, спустился вниз, миновал холл и оранжерею. Третий лакей Каргилл не успевал распахивать перед ним двери, и хозяин делал это сам, едва не попадая слуге по лицу.

В конюшне не было ни души. На звучный хозяйский зов явились кучер и конюхи, отдыхавшие в помещении над стойлами.

– Оседлать Фэрайл!

– Будет исполнено, сэр.

Конюхи поспешно принялись за дело, видя, что хозяин не в духе, и зная, что глазеть на него в такой момент – значит нарываться на неприятности. Не торопился один лишь кучер Армор, уставший после длительной поездки. К тому же происшествие у ворот завода потрясло его больше, чем он был готов признаться. И вот теперь, почти в девять вечера, хозяин требует седлать лошадь! Ситуацию спасало одно: Фэрайл хорошо отдохнула. Она провела в стойле два дня и была готова мчаться даже в темноту.

Легрендж сел на выведенную во двор лошадь и тут же пустил ее галопом по западной аллее. Это тоже противоречило правилам; Армору пришлось распорядиться, чтобы поутру кто-нибудь прошелся по аллее и устранил рытвины.

Сторож тоже был застигнут врасплох требованием открыть ворота. Когда он, пользуясь привилегией давнего слуги, помнящего еще деда хозяйки, заговорил первым, выразив уверенность, что в доме все в порядке, хозяин удостоил его убийственным взглядом, свидетельствующим о том, что он пребывает не в духе и готов любого стереть в порошок.

Легрендж съехал с дороги на вырубку и пустил лошадь вскачь по кочкам, приходя в себя от быстрой езды.

Через деревню Розиера он проехал уже в сумерках. Мужчины сидели на корточках в пыли перед домами, женщины устроились на ступеньках, широко распахнув вороты платьев, чтобы прохладный вечерний ветерок освежал их потные тела, дети были заняты играми. Завидя его, все прервали свои занятия. Он знал, что его называют Легренджем-игроком, готовым поставить на карту все что угодно, вплоть до последней лягушки и француза-«лягушатника», и был доволен такой репутацией.

Чуть дальше, проезжая шахту, он столкнулся на узкой дорожке с компанией шахтеров, которые, закончив смену, не проявляли желания уступить ему дорогу. Его так и подмывало наехать на кого-нибудь из них, однако он задолжал Розиеру, поставлявшему уголь для завода и дома, поэтому, нанеси он увечье кому-то из его работников – пусть они и не заслуживали называться людьми, – Розиер мог бы взбелениться. Памятуя об этом, Легрендж, не дожидаясь, когда шахтеры сойдут с узкой тропы, чего они, видимо, и добивались, повернул обратно и поскакал домой.

Проезжая через рощу, он увидел справа какую-то толпу. Остановив лошадь и всмотревшись, он понял, что стал свидетелем драки. Заинтересовавшись, Легрендж неслышно подъехал по усеянной листвой земле к дерущимся. Двое уже валялись без чувств, но потасовка не утихала – четверо колошматили одного.

Судя по одежде и низкому росту, все они были шахтерами, вроде дикарей Розиера. Легрендж уже собирался предоставить им самим выяснять отношения, когда один из четверки получил ногой в живот, другой был схвачен за волосы. Пойманный таким образом нападающий перестал загораживать обороняющегося, и Легрендж увидел, что бьют испанца, его работника.

Лошадь врезалась в шахтеров, кнут заработал, и драчуны разбежались, как зайцы, оставив на произвол судьбы двоих своих бездыханных товарищей и помятого испанца.