Стеклянная мадонна - Кэтрин Куксон

Она кинулась к гардеробу и набросила на ночную сорочку халатик. Через некоторое время в детской раздались шаги Стивена. Она бросилась ему навстречу с вопросами:

– Что вы делали в саду? Почему вы не с остальными мужчинами?

Он, улыбаясь, ответил:

– Дядя, мистер Бостон и двое других господ перешли в Усадьбу.

Объяснение не вызвало у нее дополнительных вопросов.

– Мне не спится, – заявила она. – Я не устала. Пойдемте, посидим на подоконнике.

Она побежала обратно в спальню. Он неуверенно последовал за ней, на всякий случай спросив:

– А где мисс Ховард?

Она указала на дверь, за которой находилась комната гувернантки.

– Она скоро вернется. Сейчас она ужинает внизу.

Они уселись на широкий подоконник: он – чинно, она – подобрав под себя ноги. Аннабелла принялась щебетать о событиях минувшего дня, хотя они уже неоднократно обсуждались. Он обнаружил, что испытывает полное счастье оттого, что сидит здесь, слушает ее и любуется ею – поразительно красивой девочкой. Ему редко приходилось видеть девочек, тем более красивых. Горничных в школе никак нельзя было назвать красивыми: у всех как на подбор были отвислые зады и толстые лодыжки. Когда он по праздникам приезжал домой, дядя Джеймс и тетя Эмма никогда не приглашали к себе молодежь. Видимо, поэтому он так любил бывать у тети Розины: Аннабелла с раннего детства была очень забавной. К тому же он любил саму тетю Розину, любил настолько, что даже жалел, что она ему не мать. Он до сих пор очень переживал, что лишился родителей: дяди и тети не могли их заменить, не могли заполнить пустоты в душе. Разница становилась особенно заметна, когда он гостил у своего друга Роджера Болларда. Там он чувствовал, что наличие родителей – необходимое условие для счастья; с другой стороны, о каком счастье можно говорить в этом доме, у дяди Эдмунда и тети Розины? Их совместная жизнь, определенно, не задалась, зато каждый из них по-своему дарил счастье Аннабелле.

Глядя на нее, он поймал себя на странной мысли: она не похожа на родителей! Он принялся сравнивать ее черты с дядиными и тетиными и так увлекся этим занятием, что вздрогнул, когда она схватила его за руку.

– Куда это вы таращитесь? О чем задумались? О том храбреце? Он – чудо, правда? О, какой чудесный получился день! Знаете, Стивен, о чем я думала, прежде чем заметила вас? – Она не собиралась ждать, пока он ответит. – О том, как мне исполнится шестнадцать лет! Я поеду в Лондон в красивом платье, попаду на бал, увижу все самое интересное, даже королеву. Папа говорит, что я буду представлена королеве. Вы только вообразите, Стивен, – самой королеве! – Она втянула голову в плечи, закатила глаза и важно произнесла: – Очень надеюсь, что не вырасту уродиной.

Он так рассмеялся, что она опять вытянула шею и дернула его за руку.

– Над чем вы так смеетесь?

– Над тем, что и как вы сказали! Чтобы вы выросли уродиной? Вам отлично известно, что этого не будет, маленькая озорница! – Он заглянул ей в глаза. – Год от года вы будете становиться все красивее, а в шестнадцать лет, когда поедете в Лондон, вы станете такой ослепительной, что за вами увяжется целая кавалькада джентльменов. Вас встретят флаги и оркестр. Все позабудут о королеве и будут твердить одно: «Зачем нам эта дурнушка, когда есть красавица Аннабелла Легрендж!»

Она запрокинула голову и захохотала во весь голос, хотя мать учила ее смеяться совсем не так. Стивен вторил ей. Когда она внезапно обняла его за шею и поцеловала в губы, он отшатнулся, врезавшись спиной в косяк и, чтобы не упасть с подоконника, вынужден был обнять ее.

Именно в такой позе их застал Эдмунд Легрендж, привлеченный их хохотом.

Стивен никогда не боялся дядю. Он знал, что тот его недолюбливает, но себе объяснял это тем, что является представителем рода Конвей-Редфордов. Сколько он себя помнил, окружающие наперебой пересказывали друг другу дядины подвиги, а примерно год назад он узнал, что дядя не только неисправимый игрок, но и распутник; однако, несмотря на все это и на строгие предупреждения дяди Джеймса, Стивен по-прежнему уважал дядю Эдмунда, который, находясь в хорошем настроении, мог быть очень забавен.

Впрочем, в теперешней ситуации ничего забавного не было: дядя всерьез душил Стивена, и напрасно тот упирался и лягался, под визг Аннабеллы он потерял сознание.

Он пришел в себя в своей комнате. Тетя Розина протирала ему шею влажным полотенцем. Он хотел было что-то сказать, но Розина ласково оборвала его:

– Все хорошо, все хорошо.

Он чувствовал необходимость объясниться. В голове у него совершенно прояснилось, и он, отлично зная, почему дядя набросился на него, спешил донести истину до тетушки. Он приподнялся на локте и заговорил:

– Я не сделал ничего дурного, тетя Розина. Мы просто смеялись, я сказал ей, что она хорошенькая, а она… – Он закрутил головой, сообразив, что не годится выбалтывать, что Аннабелла сама его поцеловала, но Розина помогла ему выйти из положения, перебив:

– Все в порядке, дорогой. Аннабелла – девочка эмоциональная, я понимаю, что это она тебя поцеловала.

– Спасибо, тетя Розина. – Он откинулся на подушку и прерывисто вздохнул. Потом, глядя на нее, сказал: – Она еще ребенок, тетя Розина, ей всего десять лет. Как же дядя мог?..

– Не беспокойся больше об этом, Стивен.

– Мне… мне придется уехать от вас?

Она опустила глаза и ответила:

– Боюсь, что да. Но не тревожься, скоро ты опять сможешь приехать.

– Простите меня, тетя Розина. У нее был такой замечательный праздник, а я все испортил.

– Ты не должен ни в чем себя обвинять, Стивен. Ты сам сказал, что Аннабелла – всего лишь ребенок и поступила по-детски. Она к тебе очень привязана, Стивен.

– И я к ней, тетя Розина! Я очень люблю Аннабеллу, очень! Она мне как родная сестра.

Тетя и племянник смотрели друг на друга. В следующее мгновение она произнесла очень странные слова:

– Она тебе не сестра, Стивен. Тебе не обязательно воспринимать ее просто как сестру. Ты меня понимаешь?

Нет, не совсем; если начистоту, то он ее совершенно не понял. Ему уже исполнилось шестнадцать лет, но он был невиннее, чем мог бы быть в этом возрасте. Услышь он эти слова от кого-нибудь другого, он возвел бы на их основании некую конструкцию, однако он и помыслить не мог, чтобы такую конструкцию могла подразумевать его тетя, поэтому остался в недоумении.

– Я велю Фейлу прислуживать тебе, – сказала она. – Утром, перед твоим отъездом, мы увидимся. Я дам тебе письмо для тети Эммы, в котором все объясню. А ты ни о чем не беспокойся.

Она провела пальцами по его лбу и вышла в коридор, где ее, как и следовало предполагать, ждала Элис, жестами предупредившая госпожу, что ее ожидает супруг.