Парень и горы - Кюлюмов Костандин

Это был молодой человек, примерно одних лет с Антоном или чуть старше, светловолосый, с черными глазами и белым как мел лицом - он тоже увидел Антона и остолбенел. Взгляд его застыл, по щекам градом катился пот. Видно, он решил, что рядом залег целый партизанский отряд.

– Бросай пулемет! - очень тихо сказал Антон.

Металл тупо ударился о землю. «МГ»! Если бы у Ико было это чудо, он бы сумел сдержать натиск целого отряда полиции…

– И пистолет! - коротко добавил Антон, не спуская глаз с рук полицейского.

Любое движение к кобуре означало бы ответный выстрел Антона, и полицейский прекрасно понимал это. Поэтому он молча расстегнул портупею, и пистолет покорно упал к ногам парня. Антону захотелось подвинуть ногой пистолет - ведь это тоже был парабеллум, а патроны ему нужны позарез. Но успеется. Прежде надо покончить с полицейским. И чем быстрее, тем больше шансов спастись самому. И тут только Антон заметил, что вокруг никого не видно. Значит, молодой начальник один, совсем один. Значит, он оторвался от своих шагов на сто или двести.

Нет, пожалуй, больше, иначе подчиненные услышали бы голоса и бросились на помощь.

– Стреляй! Чего медлишь? - прошептал полицейский потрескавшимися губами.

– А мне не к спеху, - сурово ответил Антон. - Ты здесь подсудимый, а я судья. И когда привести приговор в исполнение - это мое дело. А приговор мой короткий: ты - прислужник убийц и сам мог бы стать убийцей, и посему пощады тебе нет.

Антон повел головой, показывая, куда идти, и полицейский понял. Парень проверял собственную выдержку - ведь в любой момент могут прогреметь выстрелы и земля содрогнется от пулеметной очереди и треска автоматов. А в сумке у него - документы, ценность которых равна столетию борьбы.

– Ты, как видно, новичок, - сказал Антон.

– Так точно… всего полтора месяца, как закончил училище, - торопливо заговорил молодой пристав, стараясь заглушить омерзительное чувство безысходности и вызвать то состояние, что люди называют спокойствием перед смертью. - Назначили меня сюда… это моя первая акция…

Антон сдвинул брови: значит, боевое крещение. Огнем «МГ» по нему, по Любе и Бойко… Может быть, вчера вечером именно он стрелял?

– А где твои люди?

– Если бы я знал, господин…

– …Если бы ты знал, ты бы давно уже сделал то, что я сейчас сделаю с тобой, - закончил Антон.

Теперь у Антона был обзор, и он убедился, что по крайней мере на расстоянии нескольких пистолетных выстрелов полицейских не видно. Но они наверняка где-то поблизости, и, если даже он убьет этого молодого субчика с новенькими блестящими погонами, ему вряд ли удастся оторваться от преследователей настолько, чтобы не привести их в отряд. Как бы ему хотелось избавиться от этого новоиспеченного убийцы, который если не сегодня, так завтра обагрит свои руки кровью бойцов.

– Говори, какие силы посланы в горы? Отвечай точно!

Полицейский, по-видимому, уловил в голосе парня некоторую мягкость и инстинктом животного - он выплыл откуда-то из глубины сознания - почувствовал, что тот колеблется. Пристав бухнулся на колени.

– Не надо, господин, мне всего двадцать четыре года…

Прошу, не надо, у меня нет врагов… В первый раз… - молил он, дрожа всем телом. Наверное, его охватил не только страх за свою жизнь, но и физический ужас перед мгновением, когда пуля коснется его груди. Он закрыл глаза ладонями.

Антон отвернулся. Он вспомнил… А ему было что вспомнить за эти партизанские годы, распадающиеся на дни и ночи, до краев наполненные горем и победами, радостью встреч и леденящей скорбью по павшим товарищам. Впрочем… Если этот останется в горах, на его место из Софии пришлют нового, а если падет и тот, пришлют еще одного, чтобы кровавый ужас продолжал витать над горами, по обеим сторонам реки, над городами и селами там, в долине.

– Итак, я спрашивал… Где они, какие силы участвуют в блокаде?

Полицейский молчал. Похоже, он медленно возвращался к действительности из тех дней, которые привели его к этой встрече… Застыли под солнцем одинаковые светлосерые воротники шинелей, лак сапог, сияние кортиков. «Господа, смирно! Для встречи господина министра…» И в снежной пелене зимнего дня медленно гаснет марш…

Антон еще раз повторил вопрос. Полицейскому наверняка хотелось сказать: «А если и отвечу, какая мне от этого польза - все равно погибать». Но он не решился. Знал, что ему нет и не может быть прощения, что прощение дается только за заслуги, да и тогда оно сомнительно. И его охватило бешенство: по сути дела, подчиненные его бросили, не попытались даже запустить одну-две ракеты, чтобы сориентироваться в этих незнакомых горах, когда спускались в долину. И он оказался один, усталый и растерянный, переждал дождь в каком-то шалаше, а когда проснулся, вокруг уже никого не было…

– Я командовал самостоятельной группой. Приказано было прочесать участок между тремя дорогами, ведущими в город, и к вечеру вернуться. Засады есть, но они, насколько мне известно, далеко. - Полицейский с надеждой смотрел на парня. И вдруг простонал, словно его осенило: - Но вы… Вам еще нет и двадцати! - И это уважительное «вы» ему представлялось спасительной соломинкой.

– Хватит болтать! - обиделся Антон, добавив с нескрываемой гордостью: - Мы, ремсисты, все такие…

Они вышли на гребень.

Гребень делил гору на две части: слева была пропасть, справа покатый склон спускался к старому сосновому бору, спокойному, темному и таинственному, с лабиринтами-оврагами и еле заметными тропинками, ведущими неизвестно куда. Они стояли, выпрямившись во весь рост, а под ними расстилался целый мир. Полицейский ждал развязки. Антон прикидывал, стоит ли стрелять здесь, на вершине горы, которая отделяет свой мир от чужого - обреченного, но все еще сильного.

Полицейский больше не думал ни о побеге, ни о пощаде. Он понял, что свой боевой опыт этот парень, почти его ровесник, приобретал не за школьной партой, не в тренажерном зале Дирекции полиции, а здесь, в горах, в борьбе с реальным противником.

– Стреляй… - снова перешел он на «ты», и в этом прозвучал и страх, и попытка доказать свою твердость. - Отсюда выстрел не услышат ни наши, ни ваши. Но тебе это даром не пройдет.

– Вашим тоже. Но сегодня подсудимый - ты.

– Кто творит зло, тот зло и получит.

Высоко над Родопами поднималось солнце, яркое и теплое после ночного дождя, в ореоле искрящегося марева.

– Видишь, солнце встает, а тебе умирать. И даже нечем утешиться, потому что твой мир обречен, а ты этого не понимаешь.

Пристав вздрогнул. С языка чуть не сорвалось: «Во имя его величества…», но он вдруг до боли ясно осознал всю нелепость, пустоту и бессмысленность этой казенной фразы. В голове пронеслось: «Во имя бога…», но ему никак не удавалось вызвать в душе образ всевышнего.

А что говорил в своих проповедях майор полицейской школы? «Никакой пощады… Кровь изменников родины - это жертва на алтарь отечества… Каждый убитый коммунист умножает блеск короны его величества…» Приставу казалось, он увязает в трясине и то, что он переживает сейчас и что ему довелось пережить до того, как попасть на мушку партизанского пистолета, - вот это и есть правда, а не парадное многословие господ из полицейской школы. Быть может, впервые он ощутил вкус разочарованности, безверия, обманутых надежд и рухнувших планов. Реальность жизни никак не совпадала с тем, что внушали ему в полицейском управлении.

– Делать нечего, - сказал Антон. - Ты стал соучастником тех, кому нет места под солнцем.

Пристав не возражал, это было бессмысленно.

– Ясно! Со мной все кончено… Но ты… и вся ваша жизнь в горах - это тоже безумие… и самоубийство! Какая польза…

Антон прикусил губы. Где он уже слышал эти слова? Кто говорил, что их борьба - это самоубийство? Что нет пользы… Да, бай Михал.

…Их было шестеро, и собрались они в доме Анешти. Расположились на голых скамьях, а за окном лежала тяжелая, дождливая ночь. Бай Михал выкроил наконец время встретиться с партизанами. У секретаря околийского комитета долго не возникало желания «возиться с этими сумасбродами, которые жертвуют собой, обрекают себя на самоубийство, и все попусту»…

Пристав высказался и теперь молчал. Пот градом катился по его лицу. Антон стрельнул глазами.

– Партизанская борьба, говоришь, это безумие и самоубийство? Нет, господин полицейский пристав! Строить новый дом - это не самоубийство, а жизнь. Мы сейчас делаем кирпичи, тешем камни, строгаем опоры, копаем фундамент, потому что завтра нам предстоит возводить новое здание… - И пока говорил это, подумал, что, может быть, лучше отвести этого урода прямо в отряд - пусть с ним там поговорят, попробуют его переубедить.

А полицейскому было абсолютно безразлично, о каком здании толкует парень, промедление казалось ему страшнее самой смерти.

– И за что… ведь я ни разу не выстрелил по вашим… Вообще я…