Парень и горы - Кюлюмов Костандин

Он припомнил, как куртка Бойко с прилипшими к ней листьями и его любимая вязаная шапочка мелькнули между цепью полицейских и гребнем горы. Он представил себе путь Любы и Бойко - бруствером им служило поначалу дно ущелья, потом ближние скалы, потом распадок, ведущий к молодым вырубкам. Очевидно, полицейские поздно сообразили, в каком направлении скрылись его товарищи.

Антон взглянул на небо. Пусть идет дождь! Земля раскиснет, будет цепляться за сапоги полицейских, а Бойко и Любе удастся спастись.

Антон ощупал свою сумку. Там девятнадцать патронов, воззвание Отечественного фронта, решение Центрального Комитета о расширении партизанского движения вместе с планами и обращением к молодежи округа.

Все на месте. И лишь теперь Антону стало не по себе. Он мог потерять все это богатство, а оно гораздо эффективнее пуль, которыми он только что отстреливался от полицейских. Это оружие посильнее его старенького парабеллума. Человек не стал бы человеком, если бы ценил вещи только в зависимости от их сиюминутной, конкретной пользы.

Антон начинал нервничать. Дождь, видимо, зарядил до утра. Значит, переждать непогоду придется где-то здесь. Антон ощупывал скалу, заглядывал во все углубления и расщелины в поисках места, защищенного хотя бы от ветра. Не может быть, чтобы ни одной выемки не нашлось - подковообразная скала, тянувшаяся вверх по меньшей мере на километр, напоминала гигантскую челюсть, над которой хорошо поработали и время, и вода, и солнце.

Бойко был прав: засаду, очевидно, выставили незадолго до того, как они должны были подойти к селу, где-то перед заходом солнца. Не случайно политкомиссар Димо долго и обстоятельно беседовал с Бойко: «У тебя опыт, по офицерской школе ты знаешь многие вещи, главное, не нарвитесь на засаду…»

Антон изучал одну расщелину за другой, пока не наткнулся на небольшую пещеру, где было сухо. Правда, над головой наподобие дымохода зияло отверстие и оттуда падали капли дождя. Но это не беда. Антон чиркнул спичкой, осмотрелся. В дальнем конце оказалась даже ниша, примерно в рост человека. Теперь надо проверить еще кое-что… Он поджег ветки, вылез наружу и присел на корточки. Снаружи искр не видно. Значит, ночью он сможет пользоваться костерком. А это уже прекрасно. Вход в пещеру прикрывал небольшой куст, так что и снизу огонь заметить невозможно.

Антон уже начал было собирать валежник, но испугался, как бы шум его не выдал. Вернулся, лег на каменное ложе - оно изгибалось, как русло реки. Положил под голову руки и тут же почувствовал холод камня. Так-так… Если ты уснешь, Иване… Нет, он давно уже не Иван, а партизан Антон. Так вот, Антон, если ты уснешь на этих камнях, то встанешь больным… Этот сырой известняк… А ты должен жить, должен бороться!

Кто знает, как представляют себе смерть люди преклонного возраста, но он, Антон, встречался с нею каждый день - вот уже три года подряд, казавшиеся ему вечностью, и почти свыкся с ее присутствием. Смерть была для него необъяснимо безопасной. Быть может, оттого, что представлялась далекой и в то же время неизбежной? И все-таки каждый день гибнет столько молодых! А на смену им приходят другие…

Антон вылез из расщелины, еще раз осмотрел местность. Откуда может появиться неприятель? По дороге? Но она проходит так высоко, что оттуда просто невозможно заметить дымок, даже если бы он был. По ущелью? Оно перед глазами, не хочешь, а увидишь врагов сразу, как только выйдут из леса.

Антон вдруг споткнулся - под ногами копешка сена. Еще одна удача! Когда несчастье огромно, начинаешь ценить и крошечное счастье. Может быть, именно такое чувство люди называют оптимизмом.

Парень взялся перетаскивать сено в свое убежище. Теперь пусть дождь льет, да посильнее! А то стоило ему взять сверху охапку, как сено предательски зажелтело, а теперь потоки воды смоют и этот след. В сумерках Антон увидел какой-то куст, ощупал ветки - кизил. Пусть еще зеленый, но есть его можно, и Антон стал набивать карманы терпкими плодами. Жевал медленно, по одной ягодке, во рту вязало. И все же голод можно обмануть, хоть ничего не ел со вчерашнего вечера. На дне сумки лежало лишь несколько кусочков сахара да граммов пятьдесят сала. Но это «на потом», когда от ломтя сала и нескольких кусочков сахара будет зависеть его жизнь.

Антон снял у костра свои резиновые царвули и почувствовал, что его бьет дрожь, что он промерз до костей. Если бы у него не оказалось спичек, он бы мог заснуть и больше не проснуться! Он сушил носки, портянки, штаны - ведь он промок до нитки. Усталость брала свое, глаза слипались, но Антон понимал: если хочешь выжить, надо сначала обогреться и просушить вещи.

Огонь. Великий благодетель человека. Ветки потрескивают, разбрызгивая мелкие искры. В импровизированный дымоход все еще летят капли - они на мгновение замирают над костром, чтобы тут же исчезнуть, как неуверенные в себе люди. По сути, их нет - только едва уловимый голос, как вскрик или вздох сожаления. На каменных сводах играют зайчики, вот занялась еще одна ветка, слышно, как она глухо вздыхает и потрескивает. Антон натянул теплые, сухие носки, обернул ноги портянками. Сено под ним шуршит, обнимает его, греет. Антон спокоен, он чувствует себя в полной безопасности. Как же он устал! В голове гул, глаза слипаются, руки тяжелеют. Еще немного, еще совсем немножко - и он уснет. Долгим, надежным и спокойным сном.

Спокойным? Но ведь он бросил товарищей! Испугался смерти, несмотря на бесчисленные встречи со смертельной опасностью! А Люба и Бойко, быть может, убиты. Почему он даже не попытался их спасти? Правда, он действовал, как условились. И все-таки бегство есть бегство. Иначе его не назовешь. Когда показываешь спину неприятелю - это совсем другое дело: ты делаешь врагу большую услугу, чем самому себе. Ведь главное - это бить врага, даже когда приходится отступать, не позволить ему побеждать, как бы он ни был силен. В начале войны Красная Армия тоже отступала. Но, отступая, она наносила фашистам смертельные удары, изматывала и уничтожала врагов до тех пор, пока не пробил час перейти в наступление ей самой. Теперь пускай остановят Красную Армию! Пытаются, да не могут. И мы тоже победим, потому что партизаны Болгарии - это боевое подразделение Красной Армии. Сейчас мы отступаем, потому что пока у нас нет другого выхода.

Антон, подожди! Не торопись оправдывать собственное малодушие. Твоему бегству нет оправдания. А если все-таки ты найдешь оправдание, отправляйся тогда к баю Михалу - ведь он утверждает, что силы надо копить, а кадры беречь до того момента, пока не придет победа. А когда настанет этот момент? Да и кто позаботится, чтобы он настал? Тогда, Антон, ты думал по-другому, называя такую позицию предательством. И был прав. А бай Михал? Возможно, только с позиций своего «я». К чему надрываться, если знаешь, что кто-нибудь другой изготовит кирпичи, сложит стены и построит новый дом, а тебе останется лишь радостно воскликнуть: «Мы давно дожидались этой минуты, откройте, товарищи, двери, мы с удовольствием поселимся в этом светлом доме». А как быть с теми, кого уже нет? Кто пал на горных тропах, на шоссе и пыльных проселках, в городах и селах? Вечная им память, так, что ли?… У тех, кто остается в живых, если разобраться, всегда будет дел по горло, потому что стены можно возвести быстро, а вот обживать дом приходится годами…

Дождь продолжался, перемещаясь с гор в долину. В убежище Антона - кучка погасших углей, несколько веток и мокрое сено. Наверное, совсем стемнело. И все же партизан никогда не может чувствовать себя в полной безопасности.

Антон встал, выглянул наружу. Все еще льет. Вообще-то июльский дождь для виноградников - это благо. Растет у них во дворе возле колодца одна старая лоза - листья крупные, с человечью ладонь, а ягоды - со сливу. Но от сильных дождей виноград лопается. Если дождь не перестанет и завтра, мама спрячет под навес табак, чтобы не заплесневел… Намокнет и его старая лоза у колодца.

Антон улыбнулся: маме будет приятно, если она узнает, как он переменился. Вспомнилось, как одной темной ночью, через много, много тревожных дней разлуки он постучал в маленькую садовую калитку. Мать словно ждала его, потому что сразу открыла. А когда увидала, что Антон не один, овладела собой, подавила слезы и застыла, прижав руки к сердцу. Потом накормила гостей, чем бог послал, немного успокоилась и принялась собирать их в дорогу. Антон просил:

«Не надо, у нас все есть. Если не веришь, спроси у политкомиссара Димо или у Страхила - он командир отряда».

Но какая сила остановит мать?… Она проводила их сдержанно, без лишних слов. Только встала на низкий порожек и, с гордостью глядя на них, тихо сказала:

«Будьте живы и здоровы! И берегите себя! Слышите?»

Впереди партизан ждал долгий путь, полный неизвестности. Мать догнала их в саду.

«А ты, сынок, бейся крепко, слышишь?»

«Слышу, мама!» - обернулся Антон, которого до глубины души тронули слова матери, и пошел следом за товарищами. Мать поймала его руку, и в этом скупом проявлении нежности он почувствовал все материнское тепло, всю ее боль и тревогу.