МИД. Министры иностранных дел. Внешняя политика России: от Ленина и Троцкого – до Путина и Медведева - Леонид Млечин

Я написал о «раннем Козыреве» и «позднем Козыреве», между которыми все меньше общего, в газете «Известия», где работал в середине девяностых. Ранний Козырев — это улыбчивый министр-западник. Поздний — неулыбчивый министр, который преподносит Западу неприятные сюрпризы. Андрей Владимирович считал, что остался таким же, каким и был, и, кстати говоря, обижался на меня за критику на страницах «Известий».

От других ему, впрочем, доставалось больше. Американские журналисты и вовсе назвали Андрея Козырева реинкарнацией души Андрея Громыко — после того как он стал оправдывать военную операцию в Чечне, включая ковровые бомбардировки городов. Разница между «двумя Андреями», по мнению американских журналистов, заключалась в том, что Громыко оправдывал акции Кремля интернационализмом, а Козырев — национальными интересами России…

Конечно, с одной стороны, не меняются только закосневшие догматики. С другой — повороты на сто восемьдесят градусов в политике называются сменой курса. Министр действительно утратил симпатии тех, кто его всегда поддерживал. Андрей Владимирович оказался вовсе без союзников. Вот и наступил момент, когда президент Ельцин задумался над тем, что ему следует пожертвовать министром иностранных дел, которого критикуют абсолютно все.

СОЧНЫЕ МУЖСКИЕ ПОЦЕЛУИ

Судя по рассказам людей знающих, президент предпочитал простые и ясные доклады, на какие был мастер министр обороны Павел Сергеевич Грачев: «Сделаем, Борис Николаевич!»

Среди бравых мужчин, которые при встрече по советской привычке бросаются целоваться и обниматься, рафинированный Андрей Козырев был белой вороной. Вот министр обороны Павел Грачев или управляющий делами президента Павел Бородин были своими. Они говорили с Ельциным на понятном ему языке, не возражали, не спорили, сыпали анекдотами. А Козырев начинал нудно объяснять, почему вот это и это никак нельзя делать. Это и на трезвую-то голову не всякий поймет…

— Иногда возникало ощущение, — спрашивал я министра иностранных дел, — что вы действовали самостоятельно, не поставив президента в известность, и потому он недоволен.

— Когда я обращался к нему с каким-то делом, он иногда мог сказать: ну что, сами не можете решить этот вопрос? — рассказывал Козырев. — Зачем беспокоите меня по мелочам? Хотя и он и я знали, что я не должен этот вопрос сам решать. Я не стану ему звонить с вопросом, который целиком входит в мою компетенцию. Его реакция означала, что он желает оставить себе свободу рук, чтобы потом, в случае неблагоприятного развития событий иметь возможность сказать: вот я вам доверил, а вы ошиблись. Это его право. Но мне важно было позвонить и доложить. А если он хочет оставить себе свободу рук, это его право.

— Бывало так: вы с Ельциным о чем-то договорились. А когда вы вернулись в министерство, выясняется, что он уже передумал или его переубедили?

— Нет, он человек последовательный в принятии решений. И надежный. Другое дело, что ему иногда подсовывали неподготовленную бумагу, а потом удивлялись: почему документ не действует? Потому что тут же приходили другие люди и доказывали, что допущена ошибка. Я сам тысячу раз оказывался в такой ситуации, когда получал подписанный указ. Но мне было ясно, что президент не знает всей картины, ему не доложили. Кто-то подсунул, именно подсунул выгодную для себя бумагу. Это риск. Это как быстрые деньги: можно заработать, а можно и все потерять.

Если объясняешь свое предложение, доказываешь его правоту, то он тебя поддержит. Он вел себя порядочно. Он не забывал, что принял решение и разделяет с тобой ответственность за него. Я не ждал от него предательства: мы вдвоем приняли решение, а ты потом один расхлебывай. Бывало другое: он хотел, чтобы огонь критики попал на тебя. Я на это всегда шел без возражений и часто сам ему такой вариант подсказывал: пусть вся критика, которая неизбежна при таком решении, обрушится на меня. Не надо, чтобы президента по каждому случаю критиковали. Тогда можно разыграть так, будто решение вообще принято без президента. Были случаи, когда говорили, что МИД или Козырев принимают решения, о которых президент знать не знает. Мы это не опровергали.

В КЛЕТКЕ С ТИГРОМ

Люди, знающие Ельцина, отмечали его очень сильное качество — умение слушать. Тот, кто умел убедительно говорить, способен был добиться от президента большего, чем тот, кто представил самый точный и разумный анализ, но в письменном виде. Ельцин предпочитал не читать, а слушать. Но, как известно, недостатки — это продолжение наших достоинств. Тот, кому удавалось втереться в его доверие, кто научился убеждать президента, использовал свое умение себе во благо. Когда Ельцин прислушивался к таким людям, это приводило к печальным последствиям. Не случайно говорили: у Бориса Николаевича мнение последнего посетителя.

— Да вы поймите, что в тот момент решения принимались с ходу, времени на анализ не было, — возражает Андрей Козырев. — История не отпускала времени на долгие размышления. Было так: человек приходил к президенту не с идеей, а с последней новостью — что-то случилось! Это же меняет ситуацию, верно? Если дом горит, надо вещи выносить. А человек, который утром приходил, он еще не знал, что дом сгорит. И советовал проводить капитальный ремонт. Решение изменилось, но изменилась и ситуация. Так что не совсем честно его за это упрекать.

— С каким настроением шли на доклад к президенту? Опять придется убеждать его в очевидных истинах?

— У меня было ощущение, что разговор будет непростым. Всегда думал, как выстроить аргументацию, как упростить проблему, как понятно выразиться, как найти близкий для него поворот. Некоторые коллеги говорили, что они идут, как к тигру в клетку, с замиранием сердца: прыгнет он на тебя или не прыгнет? У меня не было такого ощущения, даже когда наши политические линии разошлись. У нас, правда, был запас многолетнего неформального общения. Даже если мы расходились политически, отношения до последнего дня оставались дружескими. Может быть, людям, которые с ним работали меньше, было сложнее.

— Убедить его можно было?

— Можно было спорить. Но желательно не публично. Не стараться на совещании обязательно настоять на своей точке зрения, чтобы президент вначале сказал одно, а потом признал: вот, Козырев все правильно придумал, а я ошибался… Но спорить с ним можно было. Я спорил с ним все пять лет. Другое дело, что в 1995 году наш спор зашел в тупик, он стал склоняться в сторону точки зрения Примакова.

Козырев много раз жаловался, что специальные службы дают президенту искаженную информацию. После некоторого перерыва в 1991–1992 годах они опять начали изображать окружающий мир как враждебный России.