Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— И вправду — одна она такая, Москва. Ах, дураки, безумцы, страну свою, честь свою — продавать, будто на базаре. Ничего, пусть Владиславу присягают, да пусть хоша Сигизмунду самому. А потом мы с Федором Петровичем и князем Пожарским с ополчением вернемся.

Вот тут-то и станет ясно — кто на самом деле о земле русской радеет. А Ксения Борисовна плодна, значит, — Татищев почувствовал, что улыбается, — вот и славно. Пущай Федор Петрович на престол садится, пущай дети у них родятся. Народ его любит, хороший царь будет, справедливый. А я при нем — так, за троном буду стоять, более мне ничего не надо.

— А что не хочет он, — Татищев поднялся и сладко, томно потянулся, — дак Федор Петрович у нас мужик совестный, ежели народ его попросит, на коленях, будет царствовать. Надо будет в Нижнем Новгороде найти кого-нибудь простого, из слободских, чтобы людей поднимал. А то все бояре, да бояре, а ради кого все это? Как это мне Федор Петрович говорил: «Да будет благо граждан высшим законом». Воистину так.

Он закрыл дверь избы, и, подперев ее поленом, взбросив на плечо переметную суму, выйдя на берег реки, еще раз посмотрел на просторное, высокое небо. Закат догорал, и в его свете вода казалась, алой — будто кровь текла мимо, свежая, чуть поблескивающая, теплая кровь.

Элияху раздвинул кусты черемухи, что росли по берегу ручья и присвистнул: «Вот это да!».

Два деревянных, резных, с башенками здания, что стояли друг напротив друга, соединялись изящной галереей. На одной из башен лениво крутился флюгер — тонко вырезанный и расписанный уже потускневшими красками волк.

Подросток нашел глазами дверь — низенькую, неприметную, и, толкнув ее, спустился в прохладный, полутемный зал. Внутри было пусто, старые, тяжелые столы были сдвинуты к бревенчатым стенам, и какой-то парень — ростом с Элияху, в потрепанном суконном кафтане, посыпал дощатый пол свежими опилками.

Парень искоса взглянул на него и сказал: «Закрыто, вечером приходи».

— Мас збран Марьи, — коротко ответил Элияху.

— Корь за Марья? — удивился парень.

— Карючанок ласилькой, корь от оклюги прихляла, — объяснил Элияху.

— А, — парень расплылся в улыбке и подал ему руку. «Григорий Никифорович я, а тебя как величать?»

— Илья Никитич, — Элияху пожал сильную не по годам, — парень, по виду, был ему ровесником, — руку, и подумал: «Хорошо, что Марья меня нищенскому языку научила».

— Наверху они, — парень кивнул на узкую лестницу за пестрядинной занавеской, — третья каморка справа, отдыхают. Я им кваса отнес, пирогов — тако же. А синяк ты уже, где заработал? — весело спросил парень, оглядывая подбитый серый глаз.

Элияху посмотрел на ссадины, что украшали костяшки его пальцев, и хмуро ответил:

«Подрался. Ну да тот, — он коротко махнул головой в сторону Красной площади, — зубов теперь недосчитается. А синяк пройдет, примочку сделаю и приложу.

— За знакомство, — Гриша разлил по оловянным стаканчикам водку. «А ты, что, лечить умеешь? — заинтересованно спросил парень.

— Немного, — Элияху выпил залпом и рассмеялся. «Как мы в Смоленске жили, я там подручным у лекаря был, на рынке городском. Зуб вырвать могу, рану почистить и зашить, лубок наложить.

— Ты иди, Илюха, отдыхай тоже, — велел Гриша. «Отец мой, что всем этим владеет, — парень обвел рукой кабак, — по делам уехал, опосля завтра и вернуться должен. Там решим, куда вас пристроить».

— Да я бы помог, — запротестовал Элияху, увидев, как парень берется за мешок с опилками.

— Иди, иди, — Гриша добродушно подтолкнул его к лестнице, подумав: «Вот и хорошо. Люди с дела, бывает, все в крови являются, а в бани идти, али еще куда, — опасно, лучше у нас, тут в подполе отлежаться. Парень-то, видно, хороший, не продаст».

Элияху прошел по узкому коридору, — со всех сторон был слышен храп, кто-то, просыпаясь, уже зевал, в одной из каморок был слышен плеск воды, и, отдернув занавеску, увидел Марью.

Девочка сидела, жуя пирог, держа мать за руку. Она вскинула синие глаза и шепотом сказала: «Спит. Ну что там?»

Элияху устроился рядом, и Марья подвинула к нему глиняную тарелку: «Ты с рыбой не будешь, я тебе с капустой оставила и с луком зеленым. А что с глазом?»

— Подрался, — подросток махнул рукой и, откусив от сочного, румяного пирога, запив квасом, понял — как он проголодался. «Усадьбу отца твоего я нашел, улица Воздвиженка называется, — он прожевал и добавил, — только там пусто, заперто, даже спросить не у кого. А на площади Красной я слышал, что он, мол, под Смоленском, ну, с войском».

— Я тут никому не говорила, ну, про отца, — Марья покосилась на Лизу. «И кинжал не показывала».

— Молодец, — похвалил ее Элияху, и, подумав, добавил: «Дай-ка его мне. Так, на всякий случай».

Марья вздохнула, и, отвернувшись, приподняв подол сарафана, — протянула ему клинок.

«Потом верну, — подросток погладил ее по голове, и сказал: «Сейчас дождемся этого Никифора Григорьевича, который тут всем владеет, и спросим у него — может, хоть он знает, где твой отец. Ну, или братья».

— Хорошо, — Марья широко, отчаянно зевнула, и, привалившись к его боку, сонно сказала:

«Смотри, в окне, какие тут звезды крупные».

Элияху нашел глазами кувшин с водой и велел: «Давай-ка умываться, и спать, поздно уже».

Девочка быстро задремала, устроив голову у него на коленях, а Элияху, слушая журчание ручья, шелест листьев на деревьях, голоса, что доносились снизу — и сам заснул, привалившись к стене, укрывшись армяком.

Он и не пошевелился, когда женщина, спавшая на противоположной лавке, приподняла голову, и, озираясь, встала. Лиза вышла из комнаты, — тихо, легко, будто кошка, и, посмотрев пустыми глазами на сумрачный, узкий коридор, — стала медленно спускаться вниз.

Татищев оглянулся, и, осторожно нажав на заднюю дверь, склонив голову, — шагнул внутрь. В боковой светелке горела единая свеча, из кабака доносились громкие, пьяные голоса и какая-то песня.

— А где Никифор Григорьевич? — спросил он у старухи, что сидя у свечи, прилепленной к деревянному столу, раскладывала столбиками монеты — серебряные и медные.

— Не будет его до опосля завтра, — коротко ответила та, не поднимая головы. «А Гриша на деле, в Замоскворечье, подождете?»

— Девка нужна, — коротко сказал Татищев, со значением повертев в руках золотой перстень.

«Утром верну».

Глаза старухи чуть блеснули, и она, усмехнувшись, кивнула головой в темноту: «Дак новенькую возьми, блаженная она, безъязыкая. А баба красивая. Дети при ней, те спят уже, умаялись».

Татищев взял свечу, — старуха что-то пробормотала, — и оглядел маленькую, изящную, синеглазую женщину, что сидела на лавке. Из-под скромного платка были видны каштановые косы. Мужчина поморщился: «Нет уж, ты лучше эту, Василису разбуди, ну, черноволосую, что я в прошлый раз брал».