Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Марья! — услышала она потрясенный голос. «Иди сюда, быстро!»

Девочка потащила мать за собой, и, раздвинув густые кусты, пошатнулась — в лицо ей ударил теплый, сильный ветер. Элияху стоял на обрыве, молча оглядывая противоположный берег реки.

Марья вдруг вспомнила сказки, что рассказывали нищие. Она посмотрела на широкую, медленную реку, что текла под обрывом, на зеленые луга, среди которых возвышался монастырь, на золото куполов, и, — в отдалении, — огромные, белокаменные, стены с башнями. Били, били колокола, — от монастыря дальше, к сотням церквей и церквушек, метались над рекой чайки и Марья, отчего-то заробев, спросила: «Что это?»

— Москва, — тихо ответил подросток. «Это Москва, Марья».

Он помолчал немного и, повернувшись к девочке и женщине, улыбнувшись, сказал: «Вот вы и дома».

В открытые ставни палат вливался томный, уже горячий воздух. «Хорошее лето в этом году, сухое — царь Василий Иванович Шуйский осмотрел стол, и, разливая греческое вино, усмехнулся: «Так что войско в грязи не застрянет».

Сидящий напротив мужчина — невысокий, с неприметным лицом и серыми, холодными глазами, приняв серебряный, тяжелый бокал, пригубил и отозвался: «Да там, под Смоленском, и воевать долго не придется, государь, поляки, как силы наши завидят, дак побегут, сверкая пятками».

Царь зорко взглянул на него и сказал: «Со Скопиным-Шуйским хорошо получилось, это ты молодец, Михайло Никитович».

— Красиво, — Татищев намазал на ломоть свежеиспеченного хлеба толстый слой икры, — сами же видели, Василий Иванович, вся Москва рыдала, как его в Архангельском соборе хоронили. Отличный яд был, — он откусил и, прожевав, добавил: «И никто ничего не заподозрил, а теперь у вас одним соперником меньше. Песню-то слышали?

— Что за песню? — нахмурился царь.

— Сложить уже успели, — рассмеялся Татищев. «Я вчера на Китай-городе, по делам был, дак там нищие поют». Мужчина на мгновение прикрыл глаза, и запел — приятным, высоким голосом.

— Ино что у нас в Москве учинилося: с полуночи у нас в колокол звонили.

А расплачутся гости москвичи:

«А теперь наши головы загибли, Что не стало у нас воеводы, Васильевича князя Михаила!

— Ну и дальше там, — прибавил Татищев, наливая себе еще вина. «Аж слезы на глаза наворачиваются, Василий Иванович, так жалобно».

— А где ты яд-то взял? — поинтересовался Шуйский.

— В одном забавном месте, у давних друзей своих, — Татищев откинулся на спинку кресла и, сцепив изящные, бледные пальцы, подумал: «Постарел царь Василий Иванович, постарел. А наследников нет, две девки родилось, и обе — умерли. Ну, пора кончать с ним, засиделся царь на престоле».

— Воронцов-Вельяминов, — со значением сказал Шуйский, принимаясь за пироги с рыбой.

— А, — его собеседник рассмеялся. «Ну, тут все просто было, даже клещи не пришлось в ход пускать». Он порылся в старой, истертой кожи переметной суме, что висела на ручке резного, высокого кресла, и протянул царю какие-то бумаги. «Не смотрите, что рука моя, Василий Иванович, бабы-то безграмотные, что одна, что другая. Так что я за ними записывал. Сие показания прислужницы инокини Ольги, ну, Ксении Борисовны, и травницы, некоей Агафьи, из села Дорогомилова».

— На Москве травницы, что ли, перевелись? — хмыкнул Шуйский, принимая записи.

— Это они так следы заметали, Василий Иванович, — Татищев оглядел стол и придвинул к себе блюдо с вареными осетрами. «Только все равно неосторожно, Дорогомилово на Смоленской дороге стоит, чуть выше монастыря, понятно, что тамошняя травница не только своих, деревенских, лечит, но и столичных, ну, кому надо, чтобы все в тайности было, — Татищев рассмеялся.

— Покровом, значит, инокиня Ольга младенца извела, — Шуйский вчитывался в аккуратные строки. «Ну, а где у нас нынче Федор Петрович? В Зарайске все еще, у князя Пожарского али на Волгу отправился?»

— В Нижнем Новгороде, вроде, сына своего, Степана, навещает, он там в Благовещенском монастыре у богомазов учится, — Татищев погладил короткую, светлую бородку и улыбнулся:

«Что, и мне туда наведаться, Василий Иванович?»

— Попозже, как от Смоленска вести о победе войска нашего придут, — Шуйский перебросил Татищеву бумаги и задумчиво сказал: «А как с Федором Петровичем покончим, инокиню Ольгу бить кнутом, урезать язык и отправить в Каргополь. Ну, или в Пустозерск. Подальше, в общем. И Агафью эту тако же — сжечь в срубе, ну, да она травница, этих всегда найдется — за что».

Татищев кивнул и, улыбаясь, сказал: «Очень разумно, государь, очень разумно. С вашего позволения, пойду, у меня дела еще кое-какие есть, надо город подготовить к радостным вестям о победе над поляками, а то еще спьяну Немецкую слободу жечь зачнут, а нам сего не надобно, сами понимаете».

— А скажи мне, — Шуйский отодвинул свое кресло, и, пройдясь по палатам, застыл у окна, — что там Боярская дума, не замышляет ли чего? Ну, супротив меня.

Серые глаза Татищева заиграли смешливыми искорками: «Государь, никогда еще московский престол не видел столь разумного правителя, и Боярская дума — тако же, покорна вашему слову».

— Ну ты смотри там за ними, — велел Шуйский, — сам знаешь, там ровно и не Рюриковичи с Гедиминовичами сидят, а девки срамные — кто им более золота и поместий предложит, под того и лягут».

В палатах повисло молчание и Татищев, тонко, мимолетно улыбнувшись, сказал: «А царица все еще в Лавре, о наследнике молится? Да, государь?»

Шуйский кивнул и усмехнулся: «Ты только смотри, чтобы никто ничего не заметил. Никифор Григорьевич болтать не будет?»

Татищев надел невидный, суконный, темный кафтан и, устроив на плече суму, коротко ответил: «Не с руки ему это, государь. Так что опосля вечерни приведу вам кого надо, а с утра — выведу, не беспокойтесь».

Шуйский внезапно стянул с длинного пальца перстень с рубином и, глянув на Татищева, сказал: «Впрочем, что это я? Ты же у нас, Михайло Никитович, мужик скромный, золотом не обвешиваешься. Ну ладно, как с поляками и Федором Петровичем покончено будет — дак посидим, поговорим, как наградить тебя».

— Не за почести я служу, Василий Иванович, — Татищев земно поклонился и проскользнул в низкую, золоченую дверь, — будто и не было его.

На Красной площади было шумно, били к обедне колокола Троицкой церкви и кремлевских соборов, визжали мальчишки, торговавшие с лотков пирогами и квасом.

Татищев, чему-то усмехнувшись, бросил на лоток медную полушку, и, жуя пироги с подгнившей, с душком соленой рыбой, сдвинув на затылок шапку, пошел к Ильинке — легкой походкой, что-то напевая себе под нос.

В большой, богато обставленной келье, на персидском ковре, что закрывал пол, лежал луч полуденного солнца.