Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

Она потеряла счет времени, крича, плача от счастья, и вдруг ощутила спиной неровные доски пола. «А теперь так, — приказал Федор, кладя ее ноги себе на плечи, накрывая ее своим телом. «Да, да, пожалуйста, — покорно шепнула она, — делайте со мной все, что хотите, я вся ваша, вся, пан Теодор!

— Знаю, — мужчина взял ее длинными, сильными пальцами за горло. Марина задергалась, что-то неразборчиво крича, и Федор едва не добавил: «Знаю, Лизавета».

— С Ксенией не так, — потом подумал он, ставя женщину лицом к стене, замахиваясь плетью.

Она вздрогнула, и Федор, посмотрев на красные, вздувшиеся следы от ударов на ее спине, лаская ее грудь, рассмеялся: «Задницу подставляй, ты такого еще никогда не пробовала, сучка».

Она едва не сомлела, тяжело, дыша. Потом, лежа под ним, целуя его руки, она сказала:

«Еще, еще, пожалуйста!»

— Сколько угодно, — Федор опрокинул ее на спину, и Марина, разметав волосы по полу, отдаваясь ему, ощутила внутри себя горячий, бесконечный, поток. Мужчина на мгновение остановился и, целуя, кусая ее губы, хохотнул: «Сие, пани Марина, мне продолжать, никогда не мешало. А ну на колени, сейчас будете делать то, что мне нравится — и долго».

Она подчинилась, не стирая слез с лица, что-то счастливо, неразборчиво бормоча.

В щели между ставнями уже пробивался тусклый рассвет. Федор с сожалением подумал:

«Пора», и, прижимая женщину к лавке, не давая ей пошевелиться, опустил руку вниз.

Марина сжала пальцы, цепляясь за края лавки, обессилено закрыв глаза, разомкнув распухшие, искусанные губы. Он услышал слабый стон, и улыбнулся про себя: «Ну, еще раз, а потом, и, правда, идти надо».

Потом он одевался, а Марина, обнаженная, плачущая, цеплялась за его ноги: «Пан Теодор, пожалуйста, возьмите меня с собой, я вам слугой буду, рабой, — кем хотите! Пожалуйста!»

— Не бывать этому, — коротко ответил он. «Прощайте, пани Марина».

Дверь хлопнула, и женщина, набросив на себя сарафан, босиком выбежала вслед за ним — в осевший, ноздреватый снег лесной опушки. «Пан Теодор, — крикнула она, переступая ногами в ледяной воде лужи, — пан Теодор, пожалуйста!»

Он, молча, не оборачиваясь, уходил. Наверху, в кроне сосны, запела какая-то ранняя птица, и Марина, плача, кусая пальцы, еще хранящие его запах, рухнула лицом в холодную, стылую весеннюю грязь.

Часть одиннадцатая

Москва, июль 1610 года

В чистой, играющей серебром, быстрой реке, в прозрачной воде толкались крупные рыбины.

Высокий, широкоплечий подросток в потрепанной, валяной шапке, ловко подсек одну, и выбросил на берег.

— Хватит, пожалуй, — пробормотал он, оглядывая расстеленный по земле армяк, где уже лежали три форели.

— Я все узнала, — раздался сзади звонкий голос. Изящная, словно куколка, девчонка, стояла, почесывая одной босой ножкой другую. Она оправила синий, бедный, но аккуратный сарафан, и, встряхнув толстой, рыже-каштановой косой, зачастила:

— Слобода называется Потылиха, а эта река Сетунь, надо идти вниз по ее течению, она в Москву впадает, там переправимся на другой берег, к Новодевичьему монастырю, а там и до Кремля недолго. А в Кремле мой отец, — девчонка помолчала и добавила «Наверное».

Она протянула подростку туесок и сказала: «Ягод я собрала, орехов — тако же. Ты поешь, Элияху».

— Илья, — хмуро сказал подросток. «Вот же и упрямая ты, Марья».

— Да тут нет никого, — Марья вздернула каштановую бровь. «Мне так больше нравится просто.

Я пойду, маму разбужу, и в костер дров подброшу. Приходи потом».

Элияху Горовиц посмотрел ей вслед и пробормотал: «Нет, лучше десять младших братьев, чем одна младшая сестра».

Костер едва тлел. Марья, опустившись на колени, достала из-под сарафана кинжал, и, настругав сухих щепок от бревна, подбросила их в огонь.

Девочка срезала несколько веток с куста, и, сняв с них кору, опустила в маленький ручеек, что журчал рядом. «Это для рыбы, — пробормотала она, и, посмотрев на мать, вздохнула. Та лежала на боку, открыв пустые, синие глаза, смотря куда-то вдаль.

Марья подобралась к ней поближе, и, взяв прохладную, вялую руку, громко сказала: «Скоро дома будем, матушка! На Москве! Батюшку найдем, Федора. И братьев моих — тако же, ты ведь помнишь их? — девочка потормошила мать. «Помнишь?»

Женщина так и смотрела мимо нее и Марья, вздохнув, приложив на мгновение руку матери к своей щеке, сказала: «Вставай, пойдем, умоемся, и все остальное тоже сделаем».

Элияху посмотрел на женщину и девочку, что сидели у костра, и подумал: «Ну вот, немного совсем осталось. Сейчас найдем этого Воронцова-Вельяминова, и я домой отправлюсь. До Смоленска тут недалеко, а там уже Польша, там легче. Хорошо, что мы оттуда вовремя ушли — вон, говорят, поляки с московитами большое сражение затевают, брат царя туда войска повел. А если Федор этот тоже там? — подросток на мгновение приостановился и тряхнул головой. «Ничего, братья у Марьи есть, взрослые уже вроде, присмотрят за ними.

Жалко пани Эльжбету, теперь уж и не оправится».

Форель, насаженная на палочки, весело потрескивала над костром. «Соль у нас заканчивается, — озабоченно сказала девочка, роясь в холщовой, старой, но чистой суме, расстилая на земле ручник. «А хлеб есть еще, ты возьми, не зачерствел».

— Скоро уж и в Москву придем, там соли вдоволь — рассмеялся Элияху, снимая рыбу с огня.

«Ешьте, пани Эльжбета, — сказал он ласково. «Сейчас остынет и ешьте».

— Вот, — Марья облизала пальцы, — ты меня ругаешь, а сам матушку по-польски зовешь. Ты же помнишь, твоя мама говорила — Лизавета Петровна.

— Так нет же вокруг никого, — Элияху подмигнул девчонке, и они рассмеялись.

— Молитву скажи, — строго велела Марья, убираясь. «И я тоже скажу, я уже научилась». Она вдруг широко улыбнулась и добавила: «Жалко, что поляки с нами воюют, так бы можно было потом в гости приехать».

— Ну, посмотрим, — Элияху усмехнулся. «Еще до Москвы дойти надо».

Потом он затоптал костер, и, вскинув на плечо суму, взяв Марью за руку, велел: «Пошли. И помни — Илья Никитич Судаков, и никак иначе. Незачем рисковать. И кинжал свой никому не показывай, ну, да ты разумная девочка, не будешь».

Марья со вздохом повертела в руках блестящий тусклым золотом кинжал, и, спрятав его под сарафан, подтолкнула мать: «Идем!»

Девочка вскинула голову, и, посмотрев на свежее, утреннее небо, что виделось между высокими соснами, прислушалась. Где-то вдалеке звенели, перекликались колокола.

— Марья! — услышала она потрясенный голос. «Иди сюда, быстро!»

Девочка потащила мать за собой, и, раздвинув густые кусты, пошатнулась — в лицо ей ударил теплый, сильный ветер. Элияху стоял на обрыве, молча оглядывая противоположный берег реки.