Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

смерти. Он посылает монаха шпионить за евреем. Но это тот самый монах, который восемнадцать лет назад привел Реку к Натану; за эти годы он заметил доброжелательную мудрость купца; он рассказывает ему об опасности и сожалеет о религиозной вражде, которая сделала людей столь кровожадными.

Саладин, ставший правителем Иерусалима, испытывает финансовые затруднения. Он посылает за Натаном, надеясь договориться о займе. Натан приходит, чувствует нужду Саладина и предлагает заем, не дождавшись ответа. Султан, зная репутацию Натана как мудрого человека, спрашивает, какую из трех религий он считает лучшей. Натан отвечает разумной вариацией истории, которую Боккаччо приписывал александрийскому еврею Мелхиседеку: Из поколения в поколение передается драгоценное кольцо, обозначающее законного наследника богатого поместья. Но в одном из этих поколений отец любит трех своих сыновей с такой же пылкостью, что делает три одинаковых кольца и частным образом дарит по одному каждому сыну. После его смерти сыновья спорят, какое кольцо является подлинным и истинным; они обращаются в суд, где вопрос так и остается нерешенным. Любящий отец был Богом; три кольца — это иудаизм, христианство и ислам; история еще не решила, какое из вероучений является истинным законом Божьим. Натан придает новый поворот этой истории: первоначальное кольцо должно было сделать его обладателя добродетельным; но поскольку ни один из трех сыновей не является более добродетельным, чем другие люди, то, скорее всего, первоначальное кольцо было утеряно; каждое кольцо — каждая вера — истинна лишь постольку, поскольку она делает ее обладателя добродетельным. Саладин так восхищен ответом Натана, что встает и обнимает его. Вскоре после этой философской беседы обнаруживается арабская рукопись, из которой следует, что тамплиер и Реча — дети одного отца. Они скорбят о том, что не могут пожениться, но радуются, что теперь могут любить друг друга как брат и сестра, благословленные Натаном-иудеем и Саладином-магометанином.

Был ли Натан образцом для Моисея Мендельсона? Между ними есть сходство, как мы увидим в одной из последующих глав; и, несмотря на многие различия, вполне вероятно, что Лессинг нашел в своем друге много того, что вдохновило его на идеализацию иерусалимского купца. Возможно, в своем стремлении проповедовать веротерпимость Лессинг изобразил еврея и мусульманина с большей симпатией, чем христианина; тамплиер в его первой встрече с Натаном фанатично жесток, а патриарх (Лессинг вспоминает Гезе?) едва ли соответствует доброте и просвещенности епископов, которые в то время управляли Триром, Майнцем и Кельном. Христианская общественность Германии осудила пьесу как несправедливую, когда она была опубликована в 1779 году; несколько друзей Лессинга присоединились к критике. Натан Мудрый вышел на сцену только в 1783 году, и уже на третий вечер зал был пуст. В 1801 году версия, подготовленная Шиллером и Гете, была хорошо принята в Веймаре, и после этого пьеса в течение столетия оставалась любимой в немецких театрах.

За год до смерти Лессинг выступил с последним призывом к пониманию. Он изложил его в религиозных терминах, как будто для того, чтобы смягчить сопротивление и обеспечить мост от старых идей к новым. В некоторых аспектах эссе «Воспитание человеческой расы» (Die Erziehung des Menschengeschlects, 1780) оправдывает старые идеи; затем мы понимаем, что апология — это мольба о Просвещении. Всю историю можно рассматривать как божественное откровение, как постепенное воспитание человечества. Каждая великая религия была этапом в этом поэтапном просвещении; она не была, как полагали некоторые французы, уловкой, навязанной доверчивым людям корыстолюбивыми священниками; это была мировая теория, призванная цивилизовать человечество, привить ему добродетель, порядочность и социальное единство. На одном этапе (Ветхий Завет) религия стремилась сделать людей добродетельными, обещая им мирские блага в течение долгой жизни; на другом этапе (Новый Завет) она пыталась преодолеть обескураживающее несоответствие между добродетелью и земным успехом, обещая награды после смерти; в обоих случаях призыв был приспособлен к ограниченному пониманию людей того времени. В каждой религии содержалось драгоценное ядро истины, которое, возможно, было обязано своим принятием подсластившей его оболочке заблуждений. Если вокруг основных верований богословы разрабатывали сложные для понимания догмы, такие как первородный грех и Троица, эти доктрины тоже были символами истины и инструментами воспитания: Бог может быть понят как единая сила с множеством аспектов и значений; а грех является первородным в том смысле, что все мы рождаемся с тенденцией сопротивляться моральным и социальным законам.77 Но сверхъестественное христианство — лишь ступень в эволюции человеческого разума; более высокая стадия наступает, когда раса учится рассуждать, когда люди становятся достаточно сильными и ясными, чтобы поступать правильно, потому что это видится правильным и разумным, а не ради материального или небесного вознаграждения. Этой стадии уже достигли некоторые люди; она еще не наступила для всей расы, но «она наступит! Непременно наступит… время нового, вечного Евангелия!»78 Как средний индивид повторяет в своем развитии интеллектуальное и нравственное развитие расы, так и раса медленно проходит через интеллектуальное и нравственное развитие высшего индивида. Говоря пифагорейским языком, каждый из нас перерождается и перерождается до тех пор, пока его образование — его приспособление к разуму — не будет завершено.

Каковы были окончательные взгляды Лессинга на религию? Он принимал ее как огромное подспорье для нравственности, но возмущался ею как системой догм, требующих принятия под страхом греха, наказания и общественного порицания. Он считал Бога внутренним духом реальности, вызывающим развитие и развивающимся сам; он считал Христа самым идеальным из людей, но лишь метафорическим воплощением этого Бога; и он надеялся на то время, когда вся теология исчезнет из христианства, и останется только возвышенная этика терпеливой доброты и всеобщего оротерства. В черновике письма к Мендельсону он заявил о своей приверженности взглядам Спинозы, согласно которым тело и разум — это внешняя и внутренняя части одной реальности, два атрибута одной субстанции, тождественной Богу. «Ортодоксальные представления о божестве, — говорил он Якоби, — больше не существуют для меня; я не могу их вынести». Хен кай пан — Один и Все! Я не знаю ничего другого».79 В 1780 году Якоби, навестив его в Вольфенбюттеле, попросил помощи в опровержении Спинозы и был потрясен ответом Лессинга: «Нет никакой другой философии, кроме философии Спинозы….. Если бы я хотел назвать себя в честь кого-то, я не знаю другого имени».80

Ереси Лессинга, а также его периодическая бестактность в спорах оставили его одиноким в последние годы жизни. У него было несколько друзей в Брунсвике, к которым он время от времени приезжал поболтать и поиграть в шахматы. Дети его