Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

объекта искусства оказало стерилизующее воздействие на немецкую живопись. Он путал живопись со скульптурой, применяя к ним обеим нормы, свойственные в основном скульптуре, и тем самым поощряя холодную формальность Антона Рафаэля Менгса. Но его влияние на немецкую поэзию было благотворным; он освободил ее от длинных описаний, схоластического дидактизма и утомительных деталей и направил ее к действию и чувству. Гете с благодарностью признавал освобождающее влияние «Лаокоона».

Лессинг почувствовал себя как дома, когда (в апреле 1767 года) переехал в Гамбург в качестве драматурга и драматического критика с годовым окладом в восемьсот талеров. Там он поставил свою новую пьесу «Минна фон Барнхельм». Ее герой, майор Телльхайм, вернувшись с почестями с войны в свои поместья, добивается помолвки с богатой и прекрасной Минной. Поворот судьбы и враждебные интриги доводят его до нищеты; он отказывается от помолвки, считая себя неподходящим мужем для наследницы огромного состояния. Он исчезает, она преследует его и умоляет жениться на ней, он отказывается. Поняв его доводы, она придумывает обман, в результате которого становится привлекательной без гроша в кармане; теперь майор предлагает себя в качестве жениха. Вдруг входят два гонца, один из которых сообщает, что Минна, а другой — что Телльхейм вернулись к достатку. Все ликуют, и даже слуги спешат жениться. Диалоги энергичны, персонажи неправдоподобны, сюжет абсурден — впрочем, почти все сюжеты абсурдны.

В тот же день (22 апреля 1767 года), когда состоялось открытие Национального театра в Гамбурге, Лессинг опубликовал проспект своей «Гамбургской драматургии». Периодически, в течение следующих двух лет, в этих эссе комментировались пьесы, поставленные в Германии, и теория драмы у философов. Он соглашался с Аристотелем, считая драму высшим видом поэзии, и с безрассудной непоследовательностью принимал правила, изложенные в «Поэтике»: «Я без колебаний признаюсь… что считаю ее столь же непогрешимой, как «Элементы» Евклида».69 (который перестал быть непогрешимым). И все же он призывал своих соотечественников отказаться от раболепия перед Корнелем, Расином и Вольтером и изучать искусство драмы, раскрытое в Шекспире (который игнорировал правила Аристотеля). Он считал, что французская драма слишком формальна, чтобы вызвать тот катарсис эмоций, который Аристотель находил в греческой драме; Шекспир, по его мнению, добился этого очищения лучше в «Лире», «Отелло» и «Гамлете» благодаря интенсивности действия, силе и красоте своего языка. Забыв о платке Дездемоны, Лессинг подчеркивал необходимость вероятности: хороший драматург избегает зависимости от совпадений и мелочей, он так выстраивает каждый персонаж, что события неизбежно вытекают из характера действующих лиц. Драматурги эпохи Бури и натиска согласились взять Шекспира за образец и с радостью освободили немецкую драму от французской. Националистический дух, поднявшийся после побед Фридриха и поражения Франции, вдохновил и поддержал призыв Лессинга, и Шекспир почти столетие господствовал на немецкой сцене.

Гамбургский эксперимент потерпел крах, потому что участники поссорились между собой и сошлись только в том, что возмущались критикой Лессинга. Фридрих Шродер жаловался: «Лессинг никогда не мог посвятить свое внимание целому спектаклю; он уходил и возвращался, разговаривал со знакомыми или предавался размышлениям; и из черт, которые возбуждали его мимолетное удовольствие, он составлял картину, которая принадлежала скорее его собственному воображению, чем реальности».70 Это проницательное суждение хорошо описывает странствующую жизнь и ум Лессинга.

Может, остановимся на середине карьеры и посмотрим на него? Он был среднего роста, гордо выпрямленный, сильный и гибкий благодаря регулярным упражнениям; с тонкими чертами лица, темно-голубыми глазами и светло-каштановыми волосами, сохранившими свой цвет до самой смерти. Он был теплым в дружбе и горячим во вражде. Он никогда не был так счастлив, как в спорах, и тогда он наносил раны острым пером. «Пусть критик, — писал он, — сначала найдет кого-нибудь, с кем он может поспорить. Так он постепенно вникнет в тему, а остальное последует само собой. Откровенно признаюсь, что для этой цели я выбирал преимущественно французских авторов, и среди них особенно мсье де Вольтера».71-что было достаточно смело. Он был блестящим, но безрассудным болтуном, быстрым в репризах. У него были идеи по любому поводу, но они были слишком многочисленны и сильны, чтобы он мог придать им порядок, последовательность или полный эффект. Ему больше нравилось искать истину, чем опасно заблуждаться, что он ее нашел. Отсюда его самое известное высказывание:

Не истина, которой человек обладает — или считает себя таковым, — а искренние усилия, которые он прилагает, чтобы достичь ее, составляют ценность человека. Ведь не благодаря обладанию истиной, а благодаря ее исследованию он развивает те силы, в которых только и заключается его постоянно растущее совершенство. Обладание делает разум застойным, праздным, гордым. Если бы Бог держал в правой руке всю истину, а в левой — только вечно движущийся импульс к истине, хотя и с условием, что я буду вечно заблуждаться, и сказал мне: «Выбирай!», я бы смиренно склонился перед Его левой рукой и сказал: «Отец, дай! Чистая истина — только для Тебя».72

После фиаско в Гамбурге остались две драгоценные дружбы. Одна из них — с Элизой Реймарус, дочерью Германа Реймаруса, профессора восточных языков в Гамбургской академии. Она превратила свой дом в центр самого культурного общества города; Лессинг присоединился к ее кругу, а Мендельсон и Якоби приезжали к ней, когда были в городе; мы увидим, какую важную роль сыграла эта связь в истории Лессинга. Еще более близкой была его привязанность к Еве Кёниг. Жена торговца шелком, мать четверых детей, она, по словам Лессинга, была «яркой и оживленной, одаренной женским тактом и любезностью» и «все еще сохраняла свежесть и очарование молодости».73 Она также собрала вокруг себя целый салон культурных друзей, среди которых Лессинг был «принцем лица». Когда ее муж уезжал в Венецию в 1769 году, он сказал Лессингу: «Я передаю вам мою семью». Вряд ли это было предусмотрительно, ведь у драматурга не было ничего, кроме гения, и он был должен тысячу талеров. А в октябре того же года он принял приглашение принца Карла Вильгельма Фердинанда Брауншвейгского возглавить герцогскую библиотеку в Вольфенбюттеле. Этот городок уменьшился до шести тысяч душ с тех пор, как резиденция правящего герцога была перенесена (1753) в Брунсвик, расположенный в семи милях от него, но Казанова считал коллекцию книг и рукописей «третьей по величине библиотекой в мире».74 Лессинг должен был получать шестьсот талеров в год, двух помощников и слугу, а также бесплатно проживать в старом герцогском дворце. В мае 1770 года он поселился в своем