Король - Бен Кейн

Обстановка у короля была не в пример роскошнее нашей: кровать, стол и стулья, очаг, даже гобелены на стенах. Но его точно так же не выпускали из комнаты, ни днем ни ночью. К нам с Гийомом посетителями приходили только слуги, приносившие пищу по утрам и вечерам. За ними надзирали молчаливые, суровые стражники. А вот Ричарда навестили Хадмар фон Кюнриг, кастелян замка Дюрнштейн и один из самых доверенных вассалов герцога, и сам Леопольд. У первого из них король выведал, что Бертольф остался в Вене и, если верить словам Хадмара, парня должны были отпустить, как только он оправится от ран.

Второе посещение вышло не таким приятным. Услышав, как Леопольд и Ричард кричат друг на друга, мы с Гийомом приложили уши к двери. Леопольд обзывал короля высокомерным искателем славы, думающим только о себе. Более того, продолжал герцог, он – бессовестный вор, не останавливающийся даже перед убийством. Это был еще один прозрачный намек на Конрада Монферратского.

Ответ короля был подобен извержению вулкана. Он клеймил Леопольда, никчемного хлыща, норовящего выехать на спине у других. Был бы он в Акре, с издевкой заметил Ричард, если бы не его, короля, камнеметные орудия? Так и сидел бы на берегу, повелевая песочным замком, поддел его король.

В последнем замечании была суровая правда – в христианском лагере нередко награждали Леопольда этим «титулом». Взбешенный герцог выскочил из комнаты Ричарда и, чертыхаясь, зашагал по коридору.

Хорошо зная нрав Ричарда, мы с Гийомом не пытались сразу переговорить с ним. После бури наступает затишье, с королем происходило то же самое. В тот день, чуть позже, на службу заступил добросердечный караульный, разрешивший нам перемолвиться парой слов. Первым молчание нарушил Ричард. Он был зол на себя: признавал, что поддался гневу и что эта вспышка не поможет ему наладить отношения с герцогом. Редкий, если не единственный случай, когда король делал подобные признания. Я надеялся, что это не означает душевного надлома, не является скорым следствием пребывания в тюрьме. По своему опыту я знал, как это бывает, так как провел неделю в заточении сразу после прибытия в замок Стригуил. Это было много лет тому назад.

Я спросил у Ричарда, известны ли ему намерения герцога Леопольда в отношении него.

– Нет, Руфус, – ответил он, и только тогда в его голосе прорезалась усталость. Но он тут же рассмеялся и заметил, что, может, и выяснил бы их, если бы не довел Леопольда до белого каления.

Больше о нашей судьбе мы не разговаривали, но было понятно: жизнь Ричарда не находится в опасности, ибо ни один человек в здравом уме не пойдет на цареубийство. Учитывая мстительность Леопольда, королю не так-то просто будет вырваться на свободу, однако, если держать монарха в заточении, это мало что даст. А получив за него выкуп, герцог сделается баснословно богатым. Король твердо стоял на том, что я и Гийом должны быть включены в сделку, и это давало надежду, особенно когда я думал о том, сколько месяцев потребуется, чтобы собрать в Англии деньги. Суровая правда заключалась в том, что нам предстояло провести в плену по меньшей мере год.

Светлым лучом во мраке был только Рис – если ему удалось добраться вслед за нами до Дюрнштейна. Было бы настоящим чудом, сумей он освободить нас из неприступной крепости, полной солдат Леопольда. И поскольку ничего иного не оставалось, я возложил все надежды на Риса, самого преданного из товарищей.

Подступило и прошло Рождество. День праздника был отмечен только пением, доносившимся из замковой часовни, да принесенным в нашу комнату вкусным ужином. Он включал, к моему удовольствию, флягу хорошего вина и блюдо с еще теплым жареным гусем. Король получил приглашение на пир к Леопольду, но отказался. Вместо этого мы провозглашали тосты за здоровье друг друга и громко судачили о том, чем займемся, когда вернемся в его королевство.

Во время этих бесед мне хотелось завести разговор про Джоанну, но я, естественно, не делал этого. Я отважился только полюбопытствовать у государя насчет королевы Беренгарии, отплывшей из Утремера вместе с Джоанной за две недели до нас. Женщины намеревались добраться до Южной Италии, а оттуда по суше отправиться в Рим. Альпийские перевалы небезопасны в конце года, а земли к западу от гор принадлежали графу Тулузскому, заклятому врагу Ричарда. Посему вероятно, сказал король, что они зазимуют в Риме и продолжат путь по весне. Дамы постараются достичь Наварры, а оттуда – Аквитании. Путешествие выглядело небезопасным: даже на море они рисковали попасть в плен, если бы поплыли вдоль берегов, на которые простиралась власть графа Тулузского.

Похоже, это мало смущало короля.

– Вероятность того, что мы оба, я и Беренгария, окажемся в плену, ничтожна, – заявил он с уверенностью, которой мне никак не удавалось проникнуться.

Когда разговор стих и пришло время ложиться спать, меня обуяла печаль. Я лежал в темноте на матрасе, слушал рокочущий храп Гийома и думал о Джоанне. Даже если их с Беренгарией пленят, то отпустят за выкуп, как и короля. Она снова станет появляться при королевском дворе – скорее всего, с Беренгарией, поскольку обе хорошо поладили. Если меня освободят вместе с королем и мы с ней встретимся, надежда на возобновление любовной связи будет призрачной, а само предприятие окажется страшно опасным. Доброе имя Джоанны нельзя подвергать риску, ведь Ричард хочет подыскать ей нового мужа, человека видного положения, способного стать его союзником. Никогда больше она не будет моей. Осознавая жестокую, мучительную действительность, я все же не мог выбросить Джоанну из головы, как ни старался.

С таким же успехом, рассуждал я, можно остаться в Дюрнштейне и сгнить тут. Это будет достойная кара за зло, причиненное Генри и тому юному воришке в Удине.

Но я не позволил себе надолго погрузиться в уныние, которое нагнал сам на себя. Мой долг – служить королю, как я делаю уже десять с лишним лет. А еще я поклялся Джоанне, что буду защищать его даже ценой собственной жизни. И пусть я бессилен что-либо сделать, долг остается долгом, и я изо всех сил постараюсь исполнить его. По крайней мере, я помогу Ричарду уже тем, что не сложу руки.

Прошло десять однообразных дней. Ночь сменялась днем, день – ночью. Мы с Гийомом хором желали королю доброго утра и улыбались, когда ответ звучал громко и весело. Затем наступал черед молитвы. Считая себя проклятым, я приступал к ней с трудом, но