Обличитель - Рене-Виктор Пий

Я был бы рад произнести такую речь на этом информационном совещании. Не сомневаюсь, она могла бы развеять в прах коварные замыслы обличителя. Встал бы он? Об этом можно спорить до бесконечности. В одном я уверен: сегодня — увы! — уже поздно задавать себе этот вопрос. Я уверен, что, если бы наши американские руководители могли представить себе, что им готовится, они охотно согласились бы произнести именно такую речь, лишь бы уберечь всех нас от опасностей и предотвратить ход последующих событий. Но, к сожалению, история народов и предприятий показывает, что невозможно заставить людей серьезно прислушиваться к предостережениям. Современникам надвигающихся трагедий они всегда кажутся надуманными, неуместными и порой даже безумными. Позднее, когда наступает плачевная развязка, люди признают, что предсказания были вполне разумными. Если бы Сен-Раме, человек куда более проницательный, чем прочие руководители и присутствующие здесь лица, не избрал себе особую участь, он, возможно, пришел бы к какому-нибудь решению в таком роде — например, ввел бы в нашу жизнь настоящее свободное обсуждение, устранил бы всех кровососов из главного штаба, этих энергичных современных псевдоспециалистов, псевдоэкономистов, лжеэкспертов, — словом, всех, кто захватил — пусть всего лишь малую толику — власть только потому, что научился составлять финансовые планы; и вот эти ничтожества, ошалевшие от того, что вознеслись так высоко, учат жить мужчин и женщин, работающих с предельным напряжением; хотя эти мужчины и женщины уже обзавелись телевизорами и холодильниками, однако это не мешает им устраивать на улицах дикие драки, если кто-нибудь случайно повредит их машину; а ночью в своих дешевых квартирах они вскакивают спросонок, разбуженные шумом воды, которую спускает сосед в туалете за тонкой стенкой, в десять раз более тонкой, чем в квартире их начальника. Крупные бизнесмены слишком поздно поняли, какую страшную опасность представляет такой захват власти для всей экономической системы западных демократий, находящейся постоянно под угрозой мятежа и вынужденной поэтому избивать протестующих девушек и юношей или запрещать им доступ в общественные парки. Как видно, у этих капиталистов не хватает ни разума, ни души. Рассчитать на три года вперед, какой коммерческий успех выпадет на долю складной вилки, которую можно превратить в мундштук, плести интриги, чтобы выгодно поместить капитал или устроить переворот в Чили, несомненно, куда легче, чем создать и применить новые принципы руководства, неугодные обществу изобилия, а также принести в жертву свои эгоистические интересы и посадить за решетку ростовщиков, чтобы спасти свободные страны. Однако свободу, позволяющую швейцарскому миллиардеру спрятать в Нью-Йорке в глубине бронированных подвалов шедевры мировой живописи, разве можно назвать иначе чем свободой обогащения? И разве этот швейцарский миллиардер не согласился бы на любую диктатуру, лишь бы сохранить свое богатство? Управлять армией в мирное время — задача не простая, и, если не выполнять ее разумно, без демагогии, можно разрушить страну изнутри не менее основательно, чем если бы она подверглась варварскому нашествию. То же относится и к предприятиям. Дружными рядами движутся они к краху, хотя их кассы никогда еще не были так плотно набиты деньгами.

Генеральный директор взял слово и выступил с пространной речью. Да, верно, появилась трещина. Да, этот свиток, право, очень забавен, он хорошо написан, хорошо свернут, хорошо перевязан и хорошо распространен. Да, завтра торжественно предадут земле тело Арангрюда. Да, состоялось похоронное бдение у гроба в большом мраморном холле. Я с горячим интересом слушал его и размышлял. По существу, Анри Сен-Раме смотрел на вещи так же, как и я. Разница между речью, которую я мысленно произнес, и его выступлением была совсем невелика. Это доказывало, что мы поставили одинаковый диагноз тому, что произошло на предприятии, нашли одинаковый способ лечения, раскрыли или затушевали одни и те же факты. В чем же была разница? Только в одном. Сен-Раме не смог или не захотел сказать в тот вечер главного: пусть встанет тот, кто написал, свернул, перевязал, распространил свиток, распорядился по поводу бдения и зажег свечи в подвале, пусть встанет — и он будет вознагражден! И поверьте мне, если б он встал, это спасло бы нас от многих бед. Теперь, когда я все знаю, я понимаю, что это было совершенно невозможно: обличитель ведь уже решил, что никогда не встанет. Жребий был брошен: гигантскому американскому и транснациональному предприятию придется испить чашу до дна.

XIII

К концу этого дня, второго после появления свитка, я провел совещание с ночной охраной нашего здания из стекла и стали, а также с начальником бригады уборщиц. Я призвал их усилить бдительность и объявил два решения, принятых фирмой: нанять дополнительно шесть сторожей и выдать вознаграждение тому, кто схватит мужчину, или женщину, или группу лиц, распространяющих ночью на предприятии листовки или рекламы. Но я давал это указание без всякой уверенности в успехе. Я был убежден, что противник применяет неизвестные нам методы или, во всяком случае, у него есть перед нами огромное преимущество, хотя я и не имел ни малейшего представления, какое именно. Я уже стал до некоторой степени суеверным. Поговорив по телефону с директором компании по охране зданий, я узнал, что ночные сторожа, обслуживающие фирму «Россериз и Митчелл», работают в компании с давних пор, все они были допрошены, и, по-видимому, нет причин подозревать кого-либо из них. В ночь, когда появились свитки, они ничего не видели и не слышали На вопрос: «Не заметили ли вы рано утром, что на всех столах лежат свитки, перевязанные зеленой с черным лентой?» — они ответили: «Нет». При том огромном количестве бумаг и пакетов всех сортов и размеров, громоздившихся на столах, один лишний сверток не мог привлечь внимания. Я удовлетворился этим объяснением, тем более что большинство сотрудников, приняв свитки за обычную рекламу, не проявили к ним ни малейшего интереса. Большинство служащих ознакомилось с ними только к середине дня. Я был совершенно уверен, что вскоре появится второй свиток, но надеялся, что на этот раз сторожа, заранее предупрежденные и заинтересованные в обещанной премии, помешают обличителю сделать свое дело. Ведь надо обладать редкой изворотливостью, чтобы перехитрить бдительных сторожей и разложить ночью на всех этажах огромного здания тысячу сто экземпляров нового послания! Завороженный ходом событий, я уже почти не сомневался в сверхъестественных возможностях обличителя, и если бы ему удалась новая операция, таинственный характер его действий стал бы ясен не только мне, но и другим. Если даже допустить, что один или несколько человек сумеют проникнуть в здание и разгуливать по всем этажам, то сторожа все же заметят появление на столах многочисленных свитков, и это укажет им на присутствие посторонних. Здраво рассуждая, можно заключить, что в таких условиях выполнить незаметно подобную операцию физически невозможно. Но что же будет, если, к несчастью, этот вывод окажется неверным? Я не смел даже подумать о такой гипотезе. Удача обличителя могла взбудоражить умы и, возможно, даже вызвать панику, последствия которой могли стать гибельными для фирмы. Ну, например, разнеслась бы молва, что у нас появился злой дух? Неизбежно началась бы утечка сотрудников, многие из них ушли бы от нас, и было бы довольно трудно найти им замену; пришлось бы повысить жалованье — платить в два-три раза больше, чем конкуренты, что привело бы фирму к разорению. К концу дня я понял, что дело будет иметь также и серьезные экономические последствия. Если появится второй свиток, будущее французского филиала фирмы окажется под угрозой. И как знать, может, дурная слава распространится за пределы нашей страны и сама транснациональная компания покачнется на своих мощных опорах. И все из-за чего? По чьей вине? По вине какого-то типа, распространяющего текст о законе спроса и предложения! Было, верно, уже более двадцати часов, когда, измученный этими мыслями, я решил, что могу наконец уйти домой. Надо ли пояснять, что в те времена ответственные сотрудники сочли бы для себя недостойным пользоваться своими маленькими привилегиями и не позволяли себе приходить и уходить в одно время со своими секретарями. Правда, среди этих привилегий самым главным было разрешение приходить утром в половине десятого! Я надел пальто и вышел. В этот час движение на улице Оберкампф начинало уже утихать, так что у сотрудников администрации не было ни малейшего основания задерживаться на работе. Таким образом, они убивали сразу двух зайцев: создавали видимость, что продолжают трудиться после ухода младшего персонала, и избегали неудобств уличного движения. Быстрым шагом я направился к улице Сандрие, где все мы, высшие административные руководители, оставляли свои машины, так как нам не разрешалось ставить их в подземном гараже фирмы. И вот однажды кто-то из нас обнаружил, что по неизвестным причинам улица Сандрие ускользает от бдительного ока полицейских. Низшие служащие из уважения к начальству никогда не ставили на этой улице своих машин. Они прекрасно устроились на улице Пьер-Леве. Я сел в машину и собирался уже тронуться с места, когда увидел в зеркале заднего обзора хорошо знакомые мне силуэты. Я тут же выключил свет и стал наблюдать. Небольшая группа направлялась прямо ко мне. Я пригнулся пониже, и они прошли мимо, не заметив меня. Осторожно приподняв голову, я узнал Рустэва, Бриньона, Самюэрю, Вассона, Иритьери, Террена, Фурнье, Порталя и Шавеньяка. Они проследовали по улице Сандрие, затем свернули направо, на улицу Амандье. Что все это значит, черт побери? Склонный видеть все в мрачном свете, я даже не подумал, что они попросту могли вместе пойти поужинать. Однако, каковы бы ни были их намерения, я не сомневался, что события, развернувшиеся на предприятии, были причиной этой необычной вылазки. Я сказал себе, что мой рабочий день еще не кончился: учитывая необычные обстоятельства, сложившиеся в фирме «Россериз и Митчелл», заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений был обязан выйти из автомобиля, нагнать группу и следовать за ней. И вместе с тем что-то подсказывало мне не показываться им на глаза, и я надел старую большую черную кепку и плащ, они всегда лежали у меня в отделении для перчаток, я напяливал их на себя только за городом, в плохую погоду. Я поднял воротник плаща и бросился вслед за своими коллегами. На улице Амандье не было никого. Озадаченный и раздосадованный, я уже решил вернуться, как вдруг мне показалось, что я заметил Селиса, проскользнувшего в близлежащую улочку. Я вспомнил, что Селиса не было в группе Рустэва, и снова воспрянул духом. Возможно, Селису назначено свидание с ними. Я подбежал к тому месту, где он исчез, и, услышав, как хлопнула дверь, постарался точно определить, какая именно. Я находился как раз у входа в тупик Роне и, крадучись словно волк, двинулся вдоль стены дома, где только что хлопнула дверь. Это было четырехэтажное массивное квадратное здание. Зачем они пошли туда? Тупик был безлюден, и мне стало не по себе. Теперь, когда я знал, где скрылись эти господа, я имел право удалиться, а завтра потребовать у них объяснений. Эта мысль показалась мне разумной, и я повернул назад. Но не успел я пройти и пятидесяти метров, как услышал стук открывающейся двери. Спрятавшись за каким-то автомобилем, я увидел Селиса, который вышел на улицу и принялся рассматривать соседние дома — было такое впечатление, что он ошибся адресом. После нескольких минут раздумья он скрылся в глубине тупика. И тут какой-то мужчина вышел из маленькой таверны, которую я сначала не заметил, и направился к улице Амандье. А, это Аберо, сказал я себе, наш заместитель директора по прогнозированию. Но он тут же исчез. Что происходит в этот вечер в тупике Роне, куда сотрудники администрации фирмы пробираются, словно воры? Я почувствовал раздражение. Кого они разыгрывают, думал я, и кто поставил этот водевиль? И, уже ни от кого не прячась, я сунул кепку в карман и, опустив воротник плаща, решительным шагом направился к своей машине. Возвратясь к себе, я позвонил Сен Раме и подробно рассказал ему о похождениях Селиса и Аберо и о внезапном исчезновении группы Рустэва.