С викингами на Свальбард - Мария Семенова

– Это я подучил его пойти на ледник, – сказал вдруг Карк, и все обернулись. Карк понемногу отступал прочь из круга, к воде. Он тоже держал перед собой меч, и у него были глаза мертвеца. Жил только вздрагивавший и кривившийся рот. Он сказал:

– Думал я истребить никчемного мальчишку, а погубил Оттара. Теперь мне незачем жить.

Ракни конунг миновал Хельги, как пустое место.

– Не придется тебе поганить Рождающего Вдов, – сказал Карк. Поставил свой меч рукоятью на камни и навалился грудью на острие. Круглый кончик клинка неохотно вполз в тело, но Карк согнул колени и навалился сильнее, и куртка на спине приподнялась острым горбом. Карк покачнулся и упал. Когда подошел Ракни, он посмотрел на него и выговорил, захлебываясь пузырящейся кровью:

– Станешь сжигать Оттара, брось меня ему под ноги…

– Не будет тебе этого, – ответил сэконунг. – Тебя зароют там, где море встречается с землей. Ты не стоишь огня.

Вот тогда Карк завыл, корчась на мокрых камнях. Этот вой звучал над берегом невыносимо долгое время, но в душе Хельги дотла выгорело все способное чувствовать, и он не оглянулся. Луг ощупал его вывихнутое плечо и резко ударил ладонью, ставя руку на место, Хельги ничего не сказал и не переменился в лице. Это была всего лишь боль тела, не заслуживавшая, чтобы ее замечать.

25. Лебедь

Трудно было придумать худшее горе, и притом такое, чтобы хватило сразу на всех. Два дня они разыскивали Оттара, два дня без сна и без еды. Сперва с какой-то надеждой, иные даже окликали его и прислушивались– не отзовется ли… потом уже без надежды. И все-таки их удача была велика: Оттара нашли.

Повезло с этим самому Ракни. К концу второго дня отчаявшийся конунг взобрался на ледник и посмотрел оттуда на айсберг, убивший его приемного сына. Ледяная гора так и не смогла покинуть фиорд и стояла у дальнего берега, застряв на мели. Там-то Ракни увидел Оттара, примерзшего ко льду. Должно быть, айсберг подхватил его, переворачиваясь. Вот и вышло, что разглядеть Оттара можно было лишь с высоты.

Ракни молча спустился вниз и пошел по берегу. Прилив нанес в фиорд битого льда, толстые белые щиты грызли и перемалывали друг друга, ворочаясь между айсбергом и камнями. Викинги, не спускавшие с вождя внимательных глаз, видели, как он ступил на ближайшую льдину и пошел прямо вперед, со звериной ловкостью перепрыгивая с края на край. Он ухитрился даже обойти айсберг кругом, выбирая удобное место для подъема. И полез на вершину, помогая себе топором. Постоял немного над Оттаром и принялся вырубать его изо льда.

Подоспевшие люди по одному повторяли его путь.

Оттар лежал на спине, безжизненно раскинув руки и ноги, и лицо под ледяной коркой осталось почти спокойным, только на губах смерзлась кровь, выдавленная из легких, а синие глаза закрылись лишь наполовину, и левая рука была согнута в локте, как будто он силился приподняться… быть может, его выбросило сюда искалеченного, но еще живого, и он пытался позвать на помощь, вырваться из ледяных пут?.. Он звал все тише и тише и медленно врастал в голубоватую толщу, и все это время они ходили в какой-то сотне шагов и не ведали, что он здесь, что он жив, что его еще не поздно спасти!..

Секира конунга свистела в воздухе, с неистовой силой взламывая лед. Потом Ракни бросил топор, поднял на руки негнущееся тело и шагнул с ним вниз. Он спустился к самой воде, ни разу не оступившись. Там уже ждала лодка, подогнанная через залив.

– Надо выполнить то, что мой сын посулил Виглафу из Торсфиорда! – сказал Ракни сэконунг. – Я похороню их всех вместе и так, как хоронят героев. Спускайте корабль!

Катки уже подминали скрипучую гальку, когда один из воинов осторожно напомнил:

– Ты заклял свою удачу, вождь, пообещав не спускать корабля.

Ракни холодно глянул через плечо:

– Это я клялся, не ты. А мне теперь наплевать.

…Вот и снова стоял Хельги на том берегу, откуда совсем недавно уходил таким счастливым, унося славный меч и тайну гибели деда, не первый десяток зим мучившую его род… А едва не большая половина счастья была оттого, что рядом шел Оттар. Хельги крепко любил дядю и брата. Но дядя и брат жили в Халогаланде и редко приезжали надолго. Наверное, Беленькая неспроста посчитала их с Оттаром братьями, младшим и старшим… Беленькая… Беленькая… Она называла викингов Людьми-кораблями и забавно дивилась имени судна: ведь она сама была из рода Оленя…

Всю дорогу сюда Хельги стоял на корме, около вождя, державшего правило. Он показывал путь – единственный живой из троих бывавших здесь раньше. Нелегко дался ему этот труд, ведь тогда они путешествовали пешком. Все же он не ошибся и точно вывел корабль. А Ракни за все полдня не сказал ему ни слова. Ни единого слова.

Теперь «Олень» стоял за ледяной перемычкой, удерживаемый якорями, а люди отовсюду стаскивали плавник, обкладывая лодью торсфиордцев. Следовало бы спустить ее и отправить в море пылающей, но за множество зим бортовые доски отошли одна от другой, да и как перетащишь корабль через торосистый лед…

Виглафа вынесли из дома, осторожно вырубив часть скамьи. Когда морской ветер дохнул на деда, тронув волосы, Хельги показалось, что тот вот-вот встанет и выпрямится, оживая… Виглафа усадили под мачтой корабля, там, где лежал уже Оттар. Рука старого викинга по-прежнему висела над коленом, держа пустоту. Ракни подумал немного и вложил в нее добрый меч, давно потерявший владельца и скучавший без дела на дне корабельного сундука. Оттару тоже предстояло войти к Одину, неся чужое оружие. Когда хотели снять Гуннлоги со стены, ремни ножен захлестнули деревянный гвоздь, стянувшись мертвым узлом.

– Это вещий меч, – сказал Ракни сэконунг. – Он хочет остаться здесь, и перечить ему не гоже.

На родине матери вокруг погребального костра делали краду – огненный круг, не дававший смотреть, как пламя прикасается к мертвым. Очень уж тяжело это видеть, а у потерявших любимого и так горя в достатке. Да и ни к чему наблюдать последнее таинство глазам смертного человека!

Племя отца верило в других Богов, а вместо крады здесь был высокий борт корабля, вспыхнувший весь разом, от форштевня до рулевого весла.

Хельги закрыл глаза… Судьба была выращена и сжата, как горсть ячменных колосьев, тяжело ложащихся в ладонь. Он никуда не пойдет с этого места. Он останется здесь и умрет, а, умерев, почернеет и высохнет, как дед Виглаф и его друзья. Он будет бродить по Свальбарду, по речным долинам, по каменным осыпям и снежным вершинам, и самый тонкий наст не проломится под ним, и звук шагов не потревожит чутких гусей… Может, он еще встретит деда и Оттара, прежде чем они умчатся в Вальхаллу. Он попросится кормщиком к ним на корабль. Навряд ли они велят ему убираться…

Бешено гудело высокое пламя, превращавшее в пепел бесплотные останки деда и могучее тело Оттара, еще так недавно умевшее сражаться в бою, работать без устали – и любить…

Вот провалилась палуба корабля, поник на носу прекрасный деревянный дракон, рухнула мачта, и все начало смешиваться одно с другим, превращаясь в бесформенные головни.

Откуда-то с моря вдруг взялся белый лебедь, неторопливо летевший на север. Сперва он так и шарахнулся от клубов черного дыма, взметнувшихся навстречу. Но скоро будто почувствовал, что здесь ему не будет беды. Описал круг над головами людей и скрылся за скалами.

Хельги проводил его взглядом и вспомнил, что говорил Оттар о подстреленных лебедях. И как они приносили жертву возле Рогатой Горы. И знак, которого никто не объяснил. А ведь это было так просто. Голова оленя и белая птица, распластанная на окровавленном льду!.. Ты добудешь Лебедя-Вагна, сказал конунгу Один. Но смотри – придется тебе отдать за него лучшего из всех, кто ходит на «Олене», твоем корабле!

Наверняка и сам Ракни думал о том же. Его рука лежала на рукояти меча, и пальцы свело от напряжения. А потом стоявшие ближе других услыхали:

– Ты заплатишь мне, Вагн, еще и за то, что я поехал в эту проклятую страну и лишился здесь сына.

И потом, когда огонь взвился особенно яростно:

– Море дало мне тебя, море и отняло. Только вот не думал я, что это случится так скоро.

Долго горело светлое пламя, и дым восходил высоко, обещая сожженным великие почести на небесах. Когда угли завалили камнями, а в опустевшем доме Виглафа стали накрывать стол для священного поминального пира, Хельги сел возле кострища, сложил руки на коленях и опустил на них голову. Луг подошел к нему и наклонился, желая что-то сказать, но Ракни, входивший в дверь, обернулся.

– Ступай в дом, ирландец!

Хельги показалось, что это прозвучало брезгливо. Пусть так.

Луг подошел к конунгу и тихо ответил, глядя в глаза:

– Тебе Оттар был сыном, а мне другом. Его именем прошу тебя, Ракни Рагнарссон, позволь мне остаться здесь.

Ракни посмотрел на него, потом на неподвижного Хельги… коротко кивнул и шагнул через порог. Впервые с тех пор, как его назвали вождем, он уступил чьей-то воле. Хорошо знавшие конунга удивились бы меньше, если бы он немедля свернул шею монаху или приказал повесить нечестивца, пренебрегшего священной едой.