Ученица Волхва - Иван Тарасов

Трясина забрала дочь твою.

Куплет 2:

Ветер мой плат развевает, как крылья,

Зов мой тонет во мраке бессильно.

Клюква манила. Был горек обман.

Мавка теперь я, а дом мой — туман.

Припев:

Ой, мама, мама, не найти дороги…

Проигрыш (напев):

(Мотив повторяется, как эхо над болотом)

Куплет 3:

Скрипнут ворота — не ты ли, родная?

Лишь тень моя бледная в воду спадает.

Тризну не справили, песен не спели —

Теперь я чужая и в мире, и в теле.

Припев:

Ой, мама, мама, не найти дороги…

Завершение:

(Последние строки поются на угасающем шепоте)

Ой, мама… мама… я в трясине сплю…

Лирическое отступление. Мавка

Любава была дочерью мельника. Их с отцом дом стоял на берегу быстрой речки впадавшей в лесное озеро. Она влюбилась в странствующего гудошника и скомороха, который пообещал вернуться за ней, но не пришел. Любава почувствовала под сердцем дитя и, испугавшись гнева отца, бросилась в болото. Теперь её душа, не принятая ни землёй, ни водой, стала мавкой — вечной пленницей топи.

Зов Любавы

Болото дышит моим именем. Ивняк шепчет его корнями, вода струится сквозь пальцы, как время, которого у меня нет. Я — Любава. Тень, что помнит тепло рук, запах ржаного хлеба и мелодию, которую он напевал… Той, что меня убил.

Он. Юноша пришёл вчера. Шёл по краю топи, даже не зная, как близко ступает к моей боли. Его шаги — тяжёлые, уверенные — взбудоражили ил. Я наблюдала, как он наклоняется к воде, чтобы напиться, и видела в его глазах отражение барсука. Оборотень. Не человек, но и не зверь. Как я.

Я видела в нем него. Моего сладкого певца. Моего темнокудрого ангела. Моего демона укравшего мою жизнь. Как же его звали? Не помню. Я уже ничего не помню. Только тот ужасающий день. Бегство. Топь. Смерть…

«Подойди», — прошептала я ветру, и он понёс мой голос к нему — сладкий, как забвение. — «Ты устал. Вода здесь чистая…»

Он замер, рука застыла у пояса с ножом. Барсук в нём почуял опасность, но человек услышал жалость.

— Кто там? — крикнул он. Голос грубый, но в нём дрожала струна, знакомая мне. Так пел он, когда врал о любви.

Я выплыла из тени, обернувшись девушкой в платье из ряски. Волосы — водоросли, глаза — две лужицы с чёрной водой. Красота обманчива, как поверхность топи.

— Я заблудилась, — солгала я, и мои губы стали алыми, как клюква. — Помоги найти дорогу…

Он шагнул ближе. Сердце его билось громко — я слышала сквозь землю. Ещё немного, и корни схватят его лодыжки. Ещё миг — и он станет тем, кто согреет мою вечную ночь.

Но Тихон остановился. Его ноздри дрогнули — барсук учуял гниль под моей кожей.

— Уходи, — прохрипел он, отступая. — «Твоя печаль не моя вина.»

Болото застонало во мне. Я завыла, сбрасывая личину — кости скрипели, волосы стали змеями.

— Ты вернёшься! — закричала я, но он уже бежал, превратившись в зверя.

Теперь я жду. Болото не отпустит его. Оно никогда не отпускает.

А музыка в моих ушах всё звучит… Его песнь. Его музыка. Моего сладкоголосого ангела. Моего темновласого демона.

Глава 13. Тени над трясиной

Тропа в болото была узкой, как лезвие ножа. Арина шла за Радомиром, её сапоги вязли в чёрной жиже, а воздух пропитался запахом гниющих водорослей и чего-то металлического — крови, возможно, или ржавчины. Тихон шёл позади, молчаливый, с лицом, застывшим в маске отрешенности. Его пальцы то и дело касались амулета на шее — клыка барсука, обмотанного берёстой.

— Она близко, — внезапно проговорил он, остановившись. — Слышите?

Арина прислушалась. Ветер нёс шёпот — не слова, а звук, похожий на плач ребёнка.

— Это не она, — сказал Радомир, не оборачиваясь. — Болото обманывает. Идём.

Но Арина не могла отделаться от мысли, что где-то здесь, под слоем ила, лежит её собственное прошлое. Она вспомнила, как когда-то провалилась в трясину, как холодная вода заполняла лёгкие, а пальцы цеплялись за корни. Тогда её спас Еремей… или кикимора просто не успела добраться до неё первой?

— Радомир, — она догнала его, хватая за рукав. — Если бы ты не вытащил меня тогда… я бы стала мавкой? Или кикимора…

Он обернулся, его зелёные глаза glowed в полумраке.

— Кикиморы не едят души. Они их растягивают, как паутину, чтобы мучить вечно, — ответил он слишком спокойно, будто говорил о погоде. — А мавкой ты бы не стала. Для этого нужна большая боль, чем страх смерти.

— Какая? — Арина не отступала.

— Предательство. Любовь, которая разорвала сердце.

Тихон фыркнул. Они обернулись — он стоял, уставившись в туман, где мелькали бледные огоньки.

— Любава, — прошептал он. — Она зовёт.

Радомир резко схватил его за плечо:

— Не смотри. Это её игра.

Но Тихон уже шагнул в сторону от тропы. Болото чавкнуло под его ногой, и земля поползла, обнажая кости, обёрнутые тиной.

— Назад! — крикнул Радомир, но Тихон, словно в трансе, протянул руку к огонькам.

Арина бросилась за ним, цепляясь за свисающие лианы. Внезапно её нога провалилась по колено, и она вскрикнула — ил засосал её, как тогда, давно.

— Держись! — Радомир ухватил её за запястье, но его собственная нога погрузилась в трясину.

Тихон обернулся. Его глаза сверкнули жёлтым — звериным, диким.

— Она здесь, — он указал вперёд, где из тумана возник силуэт. Девушка в рваном платье, с лицом, как лунный серп, и волосами-змеями. Любава.

— Ты пришёл, — её голос звенел, как разбитое стекло. — Я ждала…

Арина, вырвавшись из хватки болота, вытащила нож. Но Любава лишь засмеялась:

— Ты тоже могла быть одной из нас. Твоя боль ещё придёт.

Радомир бросил горсть соли в воздух. Руны на его посохе вспыхнули, и мавка завизжала, растворяясь в тумане.

— Бежим! — он потянул их обратно на тропу.

Когда они выбрались на сухое место, Тихон рухнул на колени, дрожа.

— Она… она знала моё имя, — прошептал он.

Арина смотрела на болото, где снова воцарилась тишина.

— Почему ты не сказал, что мавки — это не просто духи? — она повернулась к Радомиру. — Они… они были людьми.

Он вздохнул, вытирая грязь с лица:

— Каждая мавка — это история. И пока мы не сожжём куклу Дарьи, Любава не успокоится.

Тихон поднял голову:

— Тогда что мы ждём?

Арина кивнула. Страх всё ещё клокотал в груди, но теперь к нему примешалась ярость. Она не станет мавкой. Не позволит