Утес над озером - Михаил Григорьевич Теверовский

совсем не против увидеться с ней. Филипп хотел этого все выходные и на самом деле очень соскучился по ее улыбке, таким выразительным серо-зеленым глазам… Предпочитавший всегда рассуждать объективно, Филипп постарался поставить себя на место Миланы. Как бы он поступил, если бы она написала поздней ночью о ссоре в семье? Притом столь серьезной, что она уже целый час бродила бы по улицам совсем одна, стараясь прийти в себя? Конечно же предложил помощь… И расстроился бы, почувствовал себя ненужным, в случае ее отказа. Потому Филипп написал сообщение, в правильности которого был совершенно уверен:

– Да, хорошо. Спасибо.

Моментально натянув джинсы, направляясь в коридор, на ходу переодев схваченную со спинки стула футболку и схватив джинсовку, висевшую в коридоре, Милана обула, не перешнуровывая, кеды и выскочила из квартиры. Прикрывая входную дверь, она крикнула вышедшему из комнаты на звуки возни отцу, что отлучится ненадолго. После, оказавшись на улице, Милана чуть ли не бегом направилась к дому культуры и не сбавляла темпа, несмотря на уставшие после прогулок по Ярославлю и затекшие в машине мышцы ног.

Запыхавшаяся и совершенно выбившаяся из сил, Милана наконец добралась до назначенного места встречи. На ступенях Дома культуры она увидела сидящую одинокую фигуру, совсем поникшую, с низко опущенной головой.

– Привет, – сказала Милана, приблизившись.

– Привет.

Филипп поднял голову, и сердце Миланы защемило от жалости. Карие глаза были печальнее, чем обычно, голос тих и совершенно безэмоционален. «На нем просто лица нет», – подумала Милана, усаживаясь рядом.

– Расскажи мне, что произошло. Пожалуйста, – попросила девушка, нарушив повисшее на пару минут молчание.

– Мы с отцом вечером съездили на кладбище. Посетили могилу Никиты, – Филипп решил ничего не утаивать и рассказать все как есть. Не опуская даже неприглядные моменты произошедшего. – А после дома обнаружили маму, решившую нас навестить. Она не звонила нам, не спрашивала, хотим ли мы, есть ли у нас силы, в конце концов, можем ли мы в принципе провести с ней время. Или что еще. Она так всю жизнь всегда делала. Раз она решила, значит так и будет – и точка… А мы не могли, выжатые психологически… И так мне всегда безумно сложно разговаривать с ней спокойным голосом после всего того, что она творила… Я тебе рассказывал лишь самые мелочи. Верхушку этого треклятого айсберга. Не могу ее простить. Особенно за то, что трепала нервы Никите, когда все могло быть хорошо. Черт, да все вообще могло быть иначе… Неважно. В общем, хоть сначала общение и было напряженным, но проходило вполне неплохо. На отвлеченные темы, простые будничные вопросы «как здоровье» там, «как работа». А потом она спросили, где мы были. Разумеется, в приказном тоне. И понеслось…

Филипп умолк на несколько секунд, собираясь с мыслями. Милана же сидела, не произнося ни звука, боясь того, что Филипп остановится и перестанет рассказывать. Снова замкнется в себе, и кто знает, удастся ли ей вновь вывести Филиппа на столь откровенный разговор о его мыслях и чувствах.

– Крики, ор. Она еще и умудрилась обвинить отца в смерти брата… И у меня перещелкнуло что-то в голове. Я решил забрать у нее ключи от нашей с отцом квартиры. Чтобы она не могла вот так являться, когда захочет, и трепать нам нервы. Склока переросла в то, что она сильно толкнула отца… – Филипп закрыл глаза, сделал глубокий вдох и рассказал самый нелицеприятный момент ссоры. – И я дал ей пощечину.

Милана, все также не сказав ни слова, обняла Филиппа, прижавшись щекой к его плечу.

– Я понимаю, насколько это все ужасно звучит, правда. Но просто… не знаю. Как же мне все это надоело, – признался Филипп. – Почему в жизни обязательно нужно, чтобы кто-то вставлял палки в колеса даже тогда, когда и так все очень и очень плохо. Как она не понимает, что таким методом не налаживает наши отношения, а наоборот с каждым разом все расширяет и расширяет пропасть. Человек же должен всегда анализировать: если я поступил таким образом, а оно не сработало, то попытаюсь действовать иначе. Разве нет? А она просто раз за разом делает одно и то же. Одно и то же, ни разу даже не попытавшись хотя бы чуть-чуть изменить свою модель поведения… Помню фразу: «Безумие – точное повторение одного и того же действия в надежде на изменение»… Черт с ней. Не могу я в этом Менделеевском.

– Быть может, тебе стоит уехать? Мы могли бы поехать в Питер вместе. Подадим документы… сейчас можно сделать все дистанционно – пока что не отменили такую возможность после ковида, – предложила Милана, заглянув Филиппу в глаза.

– Я… – он отвернулся, стараясь собраться с мыслями. – Я не знаю… Оставить здесь отца один на один с матерью. После смерти брата я еле вытащил его из пристрастия к бутылке. Надо… надо будет мне поговорить с ним. Хорошо?

– Да, конечно, – Милана была слегка разочарована, но постаралась не подавать виду. К тому же в ней не угасла надежда до конца лета уговорить Филиппа продолжить учебу в одном из университетов Санкт-Петербурга – ведь тогда они могли бы уехать в конце лета вместе.

Они еще немного посидели на ступеньках, болтая о всяких мелочах. Милана рассказала Филиппу о поездке, закончив повествование предложением как-нибудь и им вместе выбраться куда-нибудь. После чего Филипп проводил ее до дома и даже до самой двери в квартиру, так как время было уж слишком позднее. А Филипп чувствовал вину за то, что Милана потратила на него последние силы после долгой поездки. Да еще и ради того, чтобы выслушать его негативные эмоции и поддержать. И был на самом деле очень признателен девушке за это.

Оставшись наедине с собой, Филипп медленным шагом шел к теперь уже своему дому, не переставая думать о предложении Миланы уехать из Менделеевского. В глубине души он очень хотел этого. И отец не раз уговаривал его сделать это… К тому же Филипп точно знал, что отец не сопьется – после смерти Никиты это была недолгая слабость, длившаяся всего неделю. Совсем другое тяготило Филиппа и, казалось, навсегда привязало его к Менделеевскому. В его голове отчаянно пульсировала лишь одна мысль: «Как видеться с братом, если уехать как можно дальше от Менделеевского и треклятого утеса над озером?»

Дома он поговорил с отцом. Узнал, что, разумеется, со здоровьем матери – по крайней мере физическим – все было просто прекрасно. Как только Филипп ушел, она преспокойно вскочила на ноги и продолжила обвинять Георгия Иосифовича