Блатная музыка. «Жаргон» тюрьмы - Василий Филиппович Трахтенберг

Добрых молодцев, сирот бeдныих,

Сирот бeдныих, безпашпортных»[15].

       Ниже города, ниже Нижняго

       Протекала тут рeчка быстрая,

       По прозванью рeчка Волга-матушка.

Течот Волга-матушка по диким мелким камушкам,

Как по рeченькe плывет легка лодочка.

Эта лодочка изукрашенная,

Все молодчиками изусаженная.

XIV.

Как свeтил да свeтил мeсяц до полуночи,

      Свeтил в половину;

Как скакал да скакал добрый молодец

      Без вeрной дружины.

А гнались да гнались за тeм добрым молодцем

      Вeтры полевые;

Уж свистят да свистят в уши разудалому

      Про его разбои.

А горят да горят по всeм по дороженькам

      Костры стражевые;

Уж слeдят да слeдят молодца разбойничка

      Царские разъeзды;

А сулят да сулят ему, разудалому,

      В Москвe бeлокаменной каменны палаты.

XV.

       Уж ты воля, моя воля, воля дорогая,

Ты воля дорогая, дeвка молодая!

Дeвка по торгу гуляла — красоту теряла;

Дeвка плат цвeтной украла — в острог жить попала.

Скучно, грустно красной дeвe в о́строгe сидeти,

Во неволюшкe сидeти, в окошко глядeти.

Мимо этого окошка лежит путь-дорожка,

Как по этой по дорожкe много идут-eдут.

Моего дружка, Ванюши, его слeду нeту,

За быстро́ю за рeкою мой Ваня гуляет,

Там мой Ва́нюшка гуляет, товар закупает,

Товар Ваня закупает купеческой дочкe.

Уж и то-то мнe досадно, хотя была бы лучше!

Развe тeм-то она лучше, что коса длиннeе,

Что коса у ней длиннeе и брови чернeе.

XVI.

Не рябинушка со березонькой

      Совивается,

А не травонька со травонькой

      Соплетается,

Как не мы ли, добрые молодцы

      Совыкалися.

Как лeса ли вы, лeсочки,

      Лeса наши темные!

Вы кусты ли, наши кусточки,

      Кусты наши великие!

Вы станы ли, наши станочки,

      Станы наши теплые!

Вы дружья ли, наши дружья,

      Братцы товарищи!

И ещо ли вы, мои лeсочки,

      Всe повырубленые!

Всe кусты ли, наши кусточки,

      Всe поломаные!

Вы станы ли, наши станочки,

      Всe раззореные!

Всe дружья наши, братцы —

      Товарищи переловленые,

Во крeпкия тюрьмы наши братцы —

      Товарищи посажены!

(Остался один товарищ,

      Стенька Разин сын).

Рeзвы ноженьки в кандалах заклепаны.

У ворот-то стоят грозные сторожи,

Грозные сторожи — бравые солдатушки.

Никуда-то нам, добрым молодцам,

      Ни ходу, ни выпуску,

Ни ходу нам, ни выпуску

      Из крeпкой тюрьмы.

Ты возмой-возмой, туча грозная,

Ты разбей-ко разбей земляны́ тюрьмы!

XVII.

      Не от пламечка, не от огнечка

      Загоралася в чистом полe ковыль-трава;

      Добирался огонь до бeлаго до камешка.

Что на камешкe сидeл млад ясен сокол.

Подпалило-то у ясна сокола крылья быстрыя,

Уж как пeш ходит млад ясен сокол по чисту полю.

Прилетeли к нему, ясну соколу, черны вороны;

Они граяли, смeялись ясну соколу,

Называли они ясна сокола вороною:

— «Ах, ворона ты, ворона, млад ясен сокол!

Ты зачeм-зачeм, ворона, залетeла здeсь?»

Отвeт держит млад ясен сокол чорным воронам:

— «Вы не грайте, вы не смeйтесь, чорны вороны!

Как отрощу я свои крыльи соколиныя,

Поднимусь я, млад сокол, высокошенько,

Высокошенько поднимусь я по поднебесью,

Опушусь я, млад ясен сокол, ко сырой землe,

Разобью я ваше стадо, чорны вороны,

Что на всe ли на четыре стороны;

Вашу кровь пролью я в сине море,

Ваше тeло раскидаю по чисту́ полю,

Ваши перья я развeю по темным лeсам».

Что когда-то было ясну соколу пора-времячко,

Что летал-то млад ясен сокол по поднебесью,

Убивал-то млад ясен сокол гусей-лебедей,

Убивал-то млад ясен сокол сeрых уточек.

Что когда-то было добру молодцу пора-времячко,

Что ходил-то гулял добрый молодец на волюшкe,

Что теперь-то добру молодцу поры-время нeт.

Засажон-то сидит добрый молодец во побeдности:

У злых ворогов добрый молодец в земляной тюрьмe.

Он не год-то сидит, добрый молодец, и не два года,

Он сидит-то добрый молодец ровно тридцать лeт,

Что головушка у добра молодца стала сeдешенька

Что бородушка у добра молодца стала бeлешенька,

А все ждет-то он, поджидает выкупу — выручки:

Был и выкуп бы, была выручка, своя волюшка,

Да далечева родимая сторонушка!

Приложение 3-е

Нeчто о «Музыкe»

(т. е. о тюремном арестантском жаргонe)[16].

Употребляемый в тюрьмах западнаго края, он нeкоторыми словами рeзко отличается от языка, употребляемаго в тюрьмах сeверных или южных губерний, Сибири и столиц, — но все же представляет «одно цeлое» — язык, которым пользуется «блатной» мир нашего отечества. Язык, употребляемый столичными «блатными», подраздeляется на «петербургский» и «московский». Слово, в одной тюрьмe значащее одно, в другой означает нeчто совершенно другое, что однако, как указано выше, не мeшает «блатным», пользуясь этим языком и жаргонами, повсюду отлично понимать друг друга. В образном и подчас остроумном и мeтком подборe слов этого языка встрeчаются часто проникшия в него, большею частию в искаженном уродливом видe, иностранныя имена и названия.

В язык этот вошли многия слова исчезнувших на Руси «говоров». Исчезли «говоры» ушкуйников, мазыков, офеней и кантюжников, послe того как, в силу социальных условий, исчезли сословия, создавшия их.

Связь острожнаго жаргона и даже прямое происхождение его от офенскаго языка, по сходству большей части слов, несомнeнны.

В библиотекe Казанскаго университета существует рукописная книжка «Описание Кричевскаго графства или бывшаго староства Гр. Ал. Потемкина, в ста верстах от Дубровны, между Смоленскою и Могилевскою губерниею». Рукопись прошлаго [XVІII-го] вeка. В ней, между прочим, попадается такое мeсто: «Я думаю, что непротивно будет, если я упомяну здeсь и о том нарeчии, которым всe кричовские мeщане, а особливо живущие около польской границы корелы (не от Корелов, а от грабежей своих так названные крестьяне) между собою изъясняются. Сие нарeчие, подобно многим российским, а особливо суздальскому, введено в