Блатная музыка. «Жаргон» тюрьмы - Василий Филиппович Трахтенберг

class="v">Во каретушкe сидeл православный царь,

Православный царь Иван Васильевич:

Случилось ему eхать посередь торгу.

Уж как спрашивал надёжа-православный царь

Уж как спрашивал добра молодца на правежe

— «Ты скажи-скажи, дeтина, правду-истину:

Ещо с кeм ты казну крал, с кeм разбой держал?

Если правду ты мнe скажешь — я пожалую,

Если ложно ты мнe скажешь — я скоро́ сказню.

Я пожалую тя, молодец, в чистом полe

Что двумя тебя столбами да дубовыми,

Уж как третьей перекладиною кленовою,

А четвертой тебя петелькой шолковою».

Отвeчает ему удалый добрый молодец:

— «Я скажу тебe, надёжа-православный царь,

Я скажу тебe всю правду и всю истину,

Что не я-то казну крал, не я разбой держал!

Уж как крали-воровали добры молодцы,

Добры молодцы, донские казаки.

Случилось мнe, молодцу, идти чистым полем,

Я завидeл — в чистом полe сырой дуб стоит,

Сырой дуб стоит в чистом полe кряковистый.

Что пришол я, добрый молодец, к сыру-дубу,

Что под тeм под дубом под кряковистым

Что казаки они дeль дeлят,

Они дeль дeлят, дуван дуванили.

Подошол я, добрый молодец, к сыру дубу,

Уж как брал-то я сырой дуб посередь его,

Я выдергивал из матушки сырой земли,

Как отряхивал коренья о сыру землю.

Уж как тут то добры молодцы испугалися:

Со дeли они, со дувану разбeжалися:

Одному мнe золота казна досталася,

Что не много и не мало — сорок тысячей.

Я не в клад-то казну клал, животом не звал,

Уж я клал тоё казну, во большой-от долг,

Во большой-от дом, во царев кабак».

II.

(Вариант).

Били добраго молодца на правежe,

На жемчужном перехрёстычкe,

Во морозы во хрещенские,

Во два прутика желeзные.

Он стоит удаленький, не тряхнется,

И русы кудри не шелохнутся,

Только горючи слезы из глаз катятся.

Наeзжал к нему православный царь,

Православный царь Петр Алексeевич.

Не золо́тая трубынька вострубила.

Не серебряна сыповочька возыграла,

Тут возговорит царь Петр Алексeевич:

— «Вы за што добротнова ка́зните?

Бьете-ка́зните казнью смертною?» —

Тут возговорят мужики приходские:

— «Уж ты гой еси, православный царь,

Царь наш царь, Петр Алексeевич!

Мы за то его бьем-казним:

Он покрал у нас Миколу Можайскова,

И унес казны сорок тысячей». —

Тут возговорит добрый молодец:

— «Уж ты гой еси, православный царь,

Православный государь, Петр Алексeевич!

Не вели меня казнить-вeшати,

Прикажи мнe слово молвити,

Мнe себя, добра молодца, поправити.

Не я покрал у них Миколу то Можайсково,

И не я унес у него золоту казну,

А покрали его мужики-кашилы[8].

Только лучилося мнe, доброму молодцу,

Это дeло самому видeти.

Гулял я, молодец, по бережку

На желтом песку, при мелком лeску,

И увидeл, что они дeлят казну,

Не считаючи дeлят — отгребаючи.

У меня, у молодца, сердце разгорeлося,

Молодецкая кровь раскипeлася;

Ломал я, молодчик, мостовиночку дубовую;

Перебил я мужиков до полу-смерти,

Иных прочих чуть живых пустил.

И взял я́ у них зо́лоту казну.

Взяв казну, стал казну пересчитывать:

Насчитал казны сорок тысячей».—

Тут не золота трубынька вострубила,

Не серебряна сыповочька возыграла,

Как возговорит надёжа православный царь,

Православный государь, Петр Алексeевич:

«Ты куда такову́ казну дeвал?»

Тут возговорит добрый молодец:

— «Уж ты гой еси, православный царь,

Православный государь, Петр Алексeевич!

Прогулял всю казну во кружалe я,

Во кружалe я, во кружалищe,

С голытьбою я, со казацкою».

III.

При долинушкe вырос куст с малинушкой,

На кусточкe ли сидит млад соловеюшко.

Сидит — громко свищет.

А в неволюшкe сидит добрый молодец,

Сидит — слезно плачет.

Во слезах-то словечушко молвил:

— Растоскуйся ты, моя любезная, разгорюйся!

Уж я сам-то по тебe, любезная,

Сам я по тебe сгоревался.

Я от батюшки, я от матушки

Малой сын остался.

«Кто тебя, сироту, вспоил, вскормил?»

— Воскормил-вспоил православный мир,

Возлелeяла меня чужая сторонка,

Воскачала-то меня лодка легкая.

А теперь-то я, горемышный я, во тюрьму попал.

Во тюрьму попал — кичу темную.

IV.

Из за лeсу-лeсу темнаго,

Из за гор-го́рок высокиих,

Выплывала лодка легкая.

Ничeм лодочка не изукрашена,

Молодцами изусажена;

Посередь лодки шатер стоит,

Бeл шатер стоит полосатчатый;

Под шатром-то золота казна;

Караульщицей красна дeвица.

Дeвка плачет — как рeка льется;

У ней слезы — как волны бьются.

Атаман ту дeвку уговаривает:

— «Не плачь, дeвка, не, плачь, красная!»

— «Как мнe, дeвушкe, не плакати?

Атаману быть убитому,

Эсаулу быть разстрeлену,

А мнe, дeвицe, тюрьма крeпкая

И сосла́ньицо далекое

В чужедальную сторонушку,

Что в Сибирь-то некрещоную!»

V.

Ты воспой-воспой,

      Жаворо́ночек,

На крутой горe,

      На проталинкe.

Ты утeшь-ко, утeшь

      Меня молодца,

Меня молодца

      Во неволюшкe,

Во неволюшкe,

      В тюрьмe каменной,

За треми дверьми

      За дубовыми,

За треми цeпьми

      За желeзными.

Напишу письмо

      К свому батюшкe,

К свому батюшкe,

      К своему отцу, —

Не пером напишу,

      Не чернилами,

Напишу письмо

      Горючьми́ слезьми́.

Отец с матерью

      Отступилися:

«Как у нас в роду

      Воров не было,

Ни воров у нас,

      Ни разбойников.»

VI.

Бывало у соколика времячко:

Лётал-то сокол высокохонько,

Высокохонько летал по поднебесью.

Уж он бил-побивал гусей-лебедей,

Гусей-лебедей, уток сeрыих;

Нонe соколу время нeтути:

Сидит сокол то во поимани,

Во той клeточкe, во золотенькой (sic!),

На серебрянной сидит шосточкe,

Рeзвы ноженьки его во опуточках.

VII.