Некрополитика - Ахилл Мбембе

Для Батая, таким образом, суверенитет принимает различные формы. Но в конечном счете он выражается в отказе принять пределы, которые страх смерти заставил бы субъекта соблюдать. Суверенный мир, утверждает Батай, "это мир, в котором предел смерти отменен. Смерть присутствует в нем, ее присутствие деформирует этот мир насилия, но пока смерть присутствует, она всегда там только для того, чтобы быть отрицаемой, никогда ни для чего, кроме этого. Суверен, - говорит он, - это тот, кто есть, как если бы смерти не было.

пределы идентичности, чем пределы смерти, или, скорее, эти пределы одинаковы; он есть нарушение всех таких пределов". Поскольку естественная область запретов включает в себя смерть, наряду с другими (например, сексуальностью, грязью и экскрементами), суверенитет требует "силы нарушить запрет на убийство, хотя, правда, это будет происходить на условиях, которые определяются обычаями". И вопреки подчинению, которое всегда коренится в необходимости и предполагаемой потребности избежать смерти, суверенитет определенно требует риска смерти.

Представляя суверенитет как нарушение запретов, Батай вновь открывает вопрос о границах политического. Политическое, в этом случае, не является поступательным диалектическим движением разума. Оно может быть прослежено только как спиральная трансгрессия, как то различие, которое дезориентирует саму идею предела. Точнее, это различие, вводимое в игру нарушением табу.

Отношения вражды

После этого представления политики как работы смерти я перехожу к суверенитету, определяемому как право убивать. Для целей своей демонстрации я связываю понятие биовласти у Фуко с двумя другими концепциями: состоянием исключения и состоянием осады. Я рассматриваю траектории, по которым состояние исключения и отношения вражды стали нормативной основой права на убийство. В таких случаях власть (не обязательно государственная) постоянно ссылается и апеллирует к исключению, чрезвычайному положению и вымышленному представлению о враге. Она также трудится над созданием этих самых исключений, чрезвычайных ситуаций и вымышленных врагов. Таким образом, возникает вопрос: Каковы отношения между политикой и смертью в тех системах, которые действуют только в условиях чрезвычайного положения?

Биовласть, по мнению Фуко, функционирует, разделяя людей на тех, кто должен жить, и тех, кто должен умереть. Поскольку она действует на основе разделения на живых и мертвых, такая власть определяет себя по отношению к биологическому полю, которое она контролирует и в которое инвестирует. Этот контроль предполагает распределение человеческих видов на группы, разделение населения на подгруппы и установление биологической цезуры между этими подгруппами. Фуко говорит об этом, используя, казалось бы, привычный термин "расизм".

То, что раса (или расизм) занимает столь видное место в калькуляции биовласти, легко понять. Ведь расовое мышление в большей степени, чем классовое (где класс - это оператор, определяющий историю как экономическую борьбу между классами), было вечно присутствующей тенью, нависшей над западной политической мыслью и практикой, особенно когда речь шла о создании бесчеловечности чужих народов и о том, какое господство над ними должно осуществляться. Ссылаясь как на это вечное присутствие, так и на фантомный мир расы в целом, Арендт обнаруживает их корни в сокрушительном опыте инаковости. Она предполагает, что политика расы в конечном счете связана с политикой смерти. Действительно, в терминах Фуко, расизм - это прежде всего технология, направленная на осуществление биовласти, "этого старого суверенного права убивать". В экономике биовласти функция расизма состоит в том, чтобы регулировать распределение смерти и делать возможными убийственные функции государства. Это, по его словам, "условие приемлемости смертной казни"

Фуко однозначно утверждает, что суверенное право меча и механизмы биовласти являются частью функционирования всех современных государств; более того, их можно рассматривать как конституирующие элементы государственной власти в современном мире. По его мнению, нацистское государство является наиболее полным примером государства, осуществляющего право на убийство. Это государство, утверждает он, сделало управление, защиту и культивирование жизни соразмерным суверенному праву на убийство. Он утверждает, что через биологическую экстраполяцию темы политического врага организация нацистским государством войны против своих противников и одновременное подвергание войне своих собственных граждан открыли путь для грозного закрепления права на убийство, кульминацией которого стал проект "окончательного решения". При этом она стала архетипом властной формации, сочетающей в себе черты расистского государства, государства-убийцы и государства-самоубийцы.

Утверждается, что нацистское государство уникально в своем сочетании войны и политики (а также расизма, убийств и самоубийств), вплоть до того, что они становятся неотличимыми друг от друга. Восприятие существования Другого как покушения на мою жизнь, как смертельной угрозы или абсолютной опасности, биофизическое устранение которой укрепит мой жизненный потенциал и безопасность - таково, по моему мнению, одно из многих воображаемых измерений, характерных для суверенитета как в раннем, так и в позднем модерне. Признание этого восприятия в значительной степени лежит в основе большинства традиционных критических замечаний о современности, будь то нигилизм с его провозглашением воли к власти сущностью бытия, реификация, понимаемая как становление человека объектом, или подчинение всего сущего безличной логике и господству калькулируемости и инструментальной рациональности. Действительно, с антропологической точки зрения, то, что эти критики имплицитно оспаривают, - это определение политики как военного отношения par excellence. Они также оспаривают идею о том, что исчисление жизни неизбежно проходит через смерть Другого, или что суверенитет состоит из воли и способности убивать, чтобы жить.

Рассматривая историческую перспективу, многие аналитики утверждают, что, с одной стороны, материальные предпосылки нацистского истребления кроются в колониальном империализме, а с другой - в серийном производстве технических механизмов для умерщвления людей - механизмов, разработанных в период между промышленной революцией и Первой мировой войной. По мнению Энцо Траверсо, газовые камеры и печи стали кульминацией длительного процесса дегуманизации и индустриализации смерти, одной из первоначальных черт которого была интеграция инструментальной рациональности с производственной и административной рациональностью современного западного мира (фабрика, бюрократия, тюрьма, армия). После механизации серийная казнь превратилась в чисто техническую, безличную, бесшумную и быструю процедуру. Отчасти этому способствовали расистские стереотипы и процветание классового расизма, который, переводя социальные конфликты индустриального мира в расовые термины, в итоге приравнивал рабочие классы и "людей без гражданства" индустриального мира к "дикарям" колониального мира.

В действительности связи между современностью и террором проистекают из нескольких источников. Некоторые из них можно найти в политических практиках ан- сийского режима. С этой точки зрения, напряжение между жаждой крови и представлениями о справедливости и мести имеет решающее значение. В книге "Дисциплина и наказание" Фуко описывает, как, к большому удовольствию толпы. Длинная процессия приговоренных по улицам перед казнью, парад частей тела - ритуал, ставший стандартной чертой народного насилия, - и демонстрация отрубленной головы, насаженной на пику, длились несколько часов. Во Франции появление гильотины знаменует собой новый этап "демократизации" средств