Некрополитика - Ахилл Мбембе

состояние, которое настолько же необратимо, насколько и необратимо. Одним из последствий этого нового состояния является реактивация, среди многих, фантазии об уничтожении.

Эта фантазия присутствует в любом контексте, в котором социальные силы склонны представлять политическое как борьбу на смерть против безусловных врагов. Такая борьба квалифицируется как экзистенциальная. Это борьба без возможности взаимного признания и тем более примирения. Она противопоставляет друг другу различные сущности, каждая из которых обладает квазинепроницаемой субстанцией, или такой, о которой могут сказать только те, кто - по совокупности законов крови и почвы - принадлежит к одному и тому же виду. Политическая история, равно как и история мысли и метафизики на Западе, пропитана этой проблематикой. Евреи, как мы знаем, поплатились за это в самом сердце Европы. До этого негры и коренные народы, особенно в Новом Свете, были первыми, кто встал на этот кровавый Путь скорби.

Такая концепция политического является почти естественным результатом давней одержимости западной метафизики, с одной стороны, вопросом о бытии и его предполагаемой истинности, а с другой - онтологией жизни. Согласно этому мифу, история - это разворачивание сущности бытия. В хайдеггерианской терминологии "бытие" противопоставляется "сущности". Более того, Запад считается решающим местом бытия, поскольку только он развил способность, заключающуюся в опыте возобновления. Все остальное - это только существа. Только Запад мог развить эту способность к возобновлению, поскольку он якобы является решающим местом бытия. Именно это делает ее универсальной, ее значения действительны безоговорочно, вне всякой топографической специфики, то есть во всех местах, во все времена, независимо от любого языка, любой истории и вообще любых условий. Что касается истории бытия и политики бытия, то можно утверждать, что Запад никогда не задумывался о своей собственной конечности. Он всегда представлял свой собственный горизонт действия как нечто неизбежное и абсолютное, и этот горизонт всегда желал быть, по определению, планетарным и универсальным. Концепция универсального, о которой здесь идет речь, не обязательно эквивалентна той, которая действительна для всех людей как людей. Она также не является синонимом расширения моих собственных горизонтов или заботы об условиях моей собственной конечности. Универсальным здесь называется насилие победителей в войнах, которые, конечно же, являются конфликтами добычи. Эти хищнические конфликты являются также и прежде всего онтоисторическими конфликтами, поскольку в них разыгрывается история - по правде говоря, судьба.

Доведенная до логического конца, фантазия об аннигиляции или разрушении представляет собой не только взрыв планеты, но и исчезновение людей, их полное вымирание. Это не Апокалипсис как таковой, хотя бы потому, что Апокалипсис предполагает существование где-то выжившего, свидетеля, задача которого - рассказать о том, что он видел. Речь идет о форме уничтожения, задуманной не как катастрофа, которой следует бояться, а как очищение огнем. Однако очищение - это то же самое, что и уничтожение нынешнего человечества. Это уничтожение должно открыть путь к другому началу, началу другой истории без сегодняшнего человечества. Таким образом, это фантазия об уничтожении.

В наше тревожное время все признаки возвращения к темам онтологического различия налицо. Благодаря "войне с терроризмом" и в соответствии с воздушными бомбардировками, внесудебными казнями (предпочтительно с помощью беспилотников), массовыми убийствами, терактами и другими формами кровавой бойни, которые задают общий тон, вновь возникает идея, согласно которой Запад - единственная провинция мира, способная понять и институировать универсальное. Разделение человечества на родные и чужие народы далеко продвинулось. Если у Шмитта или Хайдеггера вчера основным требованием было найти врага и вывести его на чистую воду, то сегодня достаточно создать его, чтобы восстать против него, столкнуть его с перспективой полного уничтожения и уничтожения. Ибо, действительно, это враги, с которыми невозможно или нежелательно общаться. С теми, кто находится за гранью человечности, невозможно взаимопонимание.

Можно ли по-настоящему присутствовать в мире, населять его или пересекать его, исходя из этой невозможности разделить его с другими, из этой непроходимой дали? Достаточно ли расстреливать врагов и изгонять чужаков, чтобы по-настоящему избавиться от них, обречь их на вечность того, что должно быть забыто? Такая позиция требует, чтобы акты смерти и изгнания преуспели в стирании - во время жизни врага, его смерти и его освобождения - того, что, по его мнению, принадлежало его человечеству. В современной логике ненависти вычеркивание и стирание - почти обязательное условие казни. В обществах, которые продолжают умножать меры разделения и дискриминации, отношение заботы к Другому заменяется отношением без желания. Объяснение и понимание, знание и признание больше не являются необходимыми. Никогда еще гостеприимство и враждебность не были столь прямо противоположны. Отсюда интерес к возвращению к тем фигурам, для которых невзгоды людей и страдания врагов никогда не были просто "молчаливыми остатками политики". Напротив, они всегда сочетались с требованием признания, особенно в тех местах, где опыт непризнания, унижения, отчуждения и плохого обращения был нормой.

 

Глава 3. Некрополитики

 

Высшее проявление суверенитета в основном заключается во власти и способности диктовать, кто может жить, а кто должен умереть. Убивать или оставлять в живых - это пределы суверенитета, его главные атрибуты. Быть суверенным - значит осуществлять контроль над смертностью и определять жизнь как применение и проявление власти.

Это то, что Мишель Фуко подразумевал под биовластью: область жизни, над которой власть установила свой контроль. Но в каких практических условиях реализуется право убивать, оставлять в живых или подвергать смерти? Кто является субъектом этого права? Что реализация такого права говорит нам о том, кого таким образом предают смерти, и об отношениях вражды, которые настраивают такого человека против его убийцы? Может ли понятие биовласти объяснить современные способы, с помощью которых политика берет в качестве своей главной и абсолютной цели убийство врага, делая это под видом войны, сопротивления или войны с террором? В конце концов, война - это средство достижения суверенитета в той же мере, что и способ реализации права на убийство. Когда политика рассматривается как форма войны, необходимо задать вопрос о том, какое место отводится жизни, смерти и человеческому телу (в частности, когда оно ранено или убито). Как эти аспекты вписаны в порядок власти?

 

Работа смерти

Чтобы ответить на эти вопросы, данное эссе опирается на концепцию биовласти и исследует ее связь с понятиями суверенитета (im- perium) и государства-исключения. В этом контексте возникает множество эмпирических и философских вопросов. Как известно, концепция государства-исключения часто обсуждалась в связи с нацизмом, тоталитаризмом и концентрационными/бывшими лагерями смерти. Различные интерпретации лагерей смерти, в частности, рассматривают их как центральную метафору суверенного и разрушительного насилия и как высший знак абсолютной власти негатива. По словам Ханны Арендт,