Анастасия - Лана Ланитова

в это грязное болото. И я наивно полагал, что в любое время мы сможем прекратить всю эту дикую свистопляску. Всё чаще я стал находить в своем кармане заветные коробочки с надписью «Марк». Эти проклятые коробочки с чистейшим немецким кокаином…

Но я будто не замечал этих кричащих деталей. Я полностью игнорировал их. Зато мы наслаждались обществом модных поэтов, заслушиваясь странными упадническими стихами, которые в те минуты казались нам настолько исполненными самого высокого смысла, что мы, одурманенные наркотиком, вместе с прочей публикой, проливали над ними глупые слезы. О чём же были эти стихи? О, в них всегда говорилось о тщетности жизни и вообще любого бытия. В них воспевалась смерть и общий тлен. В них присутствовало любование процессом увядания красоты.

Посетили мы с Митей и литературно-художественный кружок на Большой Дмитровке. Да, не смотря на разгульную жизнь, я всё же интересовался искусством и в первую очередь живописью. Около полуночи в сей кружок со всех концов Москвы стекались отыгравшие спектакль артисты, редакторы и писатели, окончившие дневной труд, секретари газет, ну и, конечно же, художники. Все знаменитые художники Москвы. Вся, так сказать, московская богема. Я видел там Серова, Васнецова, Коровина, Маковского и Поленова. Там же бывали и театральные деятели. Такие, как Станиславский и Немирович-Данченко. Поговаривали, что этот кружок посещал даже сам Шаляпин.

Но и этот кружок не был единственным местом. Очень часто мы бывали на каких-то тайных сборищах декадентских поэтов.

Я отчетливо помню, как на подобный вечер пришла одна поэтическая знаменитость. Некая мадам Мара. Как её звали на самом деле, я не знаю. Я помню лишь, что это была довольно молодая и жутко худая особа, всегда одетая в траур. Самым поразительным в её образе был сумасшедший взгляд выпуклых, почти черных глаз, впалые скулы и иссиня чёрные, гладко причёсанные волосы. Даже тогда мне казалось, что она нарочно таращит глаза, чтобы вызывать в собеседнике мистический страх. От её дикого взгляда многим становилось не по себе. Его действие усиливалось за счет необыкновенной бледности её восточного лица. Однажды я присмотрелся и увидел на ее коже толстый слой белого театрального грима.

Эта роковая Мара заунывным голосом, походящим на вой болотной выпи, читала нам свои глупые до невозможности стихи. Она прочитывала одно четверостишье, а потом крепко затягивалась тонкой пахитоской. Но мне было недосуг даже вникнуть в гнусное и бездарное содержание её виршей. Я отчетливо помню, как шептал Мите о том, насколько же эта женщина умна и тонка.

– Митя, запомни, это – роковая женщина… – бредил я наяву.

Кстати, я забыл сказать, что Митя в те дни взял на службе небольшой отпуск и поэтому с утра до поздней ночи он вместе со мною шлялся по злачным местечкам Москвы. Только выражение его лица сделалось немного иным. Мне казалось, что на нём застыла какая-то странная, почти страдальческая гримаса. Он отчего-то всё время моргал светлыми ресницами. При этом его губы растягивались в подобострастной улыбке. Он выглядел довольно жалко. А впрочем, я в эти минуты совсем не видел своего собственного лица. Возможно, что и я сам выглядел тогда не лучшим образом.

Я свозил Митю в дорогой магазин на Кузнецком мосту и купил ему жутко модный английский шерстяной смокинг, с шелковыми лацканами, пальто на меху, пару штиблет и шляпу. Митя был несказанно рад обновкам и все время крутился возле зеркала. А я не мог смотреть на него без смеха:

– Митька, расчеши, наконец, волосы на пробор, – повторял ему я.

Мы оба дурачились. А потом с аппетитом обедали, заказывая из ресторанов еду. А вечером вновь ехали то к Яру, то в «Славянский базар» или «Эрмитаж». А после ресторанов наши взгляды были неизменно направлены в сторону притонов и тайных салонов. И если вы спросите, какие же черти гнали нас туда каждый вечер, я не найду ответа на ваш справедливый вопрос.

Оставим все детали нашего тогдашнего слепого загула. Поверьте, эти воспоминания до сих пор заставляют меня краснеть и страшно сожалеть обо всём, что тогда случилось.

Наконец я подхожу к самому важному обстоятельству, ради которого я и затеял весь этот рассказ.

Однажды утром, после очередной бессонной ночи, волей судьбы, мы оказались на той самой улице, где стояла наша старенькая гимназия, наша с Митей первая Alma mater, на Пречистенке. Как вы помните, рядом с ней располагалась женская гимназия Арсеньевой, в особняке Давыдова.

Когда мы выскочили на эту улицу, то от неожиданности пришли в самое благодушное расположение. Нам обоим даже показалось, что мы вмиг протрезвели. На сердце стало радостно и легко. С неба падали редкие снежинки, и было совсем тепло. Мы постояли недалеко от парадного входа, пытаясь угадать, кто может выйти из массивных дверей гимназии. Вспомнили имена горячо любимых преподавателей.

– А может, сейчас выйдет Лопатин? – предполагал Митя, сощурив глаза и затаив дыхание.

– Ставлю на то, что это будет профессор Покровский или Бельский.

Я не заметил, сколько времени прошло, пока мы предавались ностальгическим воспоминаниям о днях учёбы, как вдруг с противоположной стороны улицы мы услышали девичий смех. О, это был необыкновенный смех! Поверьте, я никогда ранее и не позднее – ни разу в жизни не слышал настолько прекрасного женского смеха. Так смеются, наверное, самые красивые девочки, подумал я в эту самую минуту. Этот смех походил на звон серебряного колокольчика или на журчание хрустального ручейка где-нибудь в раю. Почему в раю, спросите вы. И я отвечу, что не бывает на земле настолько прекрасного женского голоса.

Не сговариваясь, мы оба оглянулись в ту сторону, откуда лились эти чарующие звуки. Я помню, что от удивления у Мити даже приоткрылся рот. Оказалось, что так смеялась молодая девушка. Она бежала впереди, а её догоняли две её подруги. Девочки играли в снежки и веселились от души. Та, чей голосок звучал подобно серебряному колокольчику, уворачиваясь от снежков, отбежала от подруг на приличное расстояние, но не удержалась на ногах и с радостным смехом повалилась в сугроб. Меховая шапочка упала с её головы, и мы остолбенели от увиденного зрелища. Огненно рыжие, невероятно густые волосы девочки были заплетены в две растрёпанные косы, которые от резких движений и вовсе расплелись и опали на меховой воротник и девичьи плечи померанцевым водопадом. Никогда в жизни я не видел такого удивительного цвета. Это была невероятно рыжая девочка. Но главным было даже не это…

Гурьев вдруг вскочил из-за стола и нервно взялся за спинку стула. Было видно, что он очень взволнован предстоящим