Венский бал - Йозеф Хазлингер

– Ты их по-прежнему любишь? – спросила она. – В Вене этого предостаточно.

– Вы должны в скором времени приехать ко мне.

Мать проникновенно взглянула на меня и закивала, а отец, кажется, был не в восторге от этой мысли. Он перевел разговор на другую тему.

– ЕТВ отбило у Си-эн-эн более тридцати процентов британских телезрителей. Что ж. Пусть уж лучше Европа сама вещает свои новости.

Мать рассмеялась и шепнула мне, словно выдавая чужую тайну:

– Сегодня он смотрел ЕТВ.

Отец снова исчез за дверью библиотеки, а когда вернулся, стало ясно, зачем он отлучался. В руке у него был лист бумаги с написанным от руки венским адресом: «3-й район. Разумовскийгассе, 16 (или 26?)». Он уже не помнил номера дома. Внизу была приписка: «Кафе „Цартль". На углу Разумовскийгассе?» Название поперечной улицы он запамятовал. Далее перечислялись портной на Геологенгассе, булочная на Ландштрассерском шоссе, ресторан на Лёвенгассе и указывался адрес какой-то женщины, проживавшей на Зальмгассе.

– Можешь сразу выбросить этот листочек, твоя воля. Но если вдруг захочется полюбопытствовать и нечего будет делать, попробуй узнать, на месте ли они. Все это было неподалеку от моего венского дома.

– Ландштрассерское шоссе? Ты ничего не путаешь?

– Так мне запомнилось. Район называется Ландштрассе.

Я пообещал наведаться по этим адресам.

– Нет, – энергично возразил он. – Только в том случае, если у тебя не будет других дел. Женщина наверняка уже там не живет. Но, может, остались родственники. Мне было бы интересно узнать, что с ней и как. Если она вообще еще жива.

– Она была твоей подругой?

– Это длинная история. Расскажу, когда навестишь нас в следующий раз. Извини, я забыл принести тебе пепельницу.

Но я и так уже засиделся. Провожая меня до дверей, отец сказал:

– Портной – просто первоклассный. Если он еще при деле, закажи ему костюм.

Я обнял на прощание мать, отец же решительно уклонился от сентиментальных объятий. Но я все же чмокнул его в щеку, при этом у меня мелькнула мысль, что, возможно, это наше последнее свидание. Направляясь к машине, я закурил и еще раз обернулся. Родители стояли в дверях и смотрели мне вслед.

Инженер

Пленка 3

Нижайший был совсем из другого теста. Он жил ради своей миссии, нашей миссии. Нет, он сам был миссией. На моих глазах он ни разу ни на секунду не дрогнул. И никогда ничего похожего на страх. Стопроцентная убежденность в правоте каждого слова, каждого поступка. Это не значит, что он не знал сомнений. Он сомневался в других, но в себя верил неколебимо. Приняв решение, шел до конца. Эта его непреклонность и решительность, его идея жить, сметая все барьеры, и сделали его нашим вождем, хотя он был самым младшим из нас. Во времена Друзей народа никому и в голову не приходило оспаривать его главенство, даже Файльбёку. Никогда не забуду первой встречи с ним. Он приехал в усадьбу под Раппоттенштайном. За рулем Панда, рядом с ним – Жердь, а сзади сидели Нижайший и Файльбёк. Бригадир, Пузырь, Сачок и Профессор выбежали навстречу с бутылками пива, я – за ними. Когда вновь прибывшие выходили из машины, я был еще во дворе. Ворота уже открыли. Я не знал, кто из этих четверых Джоу. Но усек это с первого взгляда. Он был очень худой, кожа да кости, волосы темные, почти черные. Стоило ему посмотреть на меня, и все застыли как по команде, а он направился прямо ко мне.

– Ты Инженер? – спросил он.

Я кивнул.

– Теперь у нас полный состав.

Он потыкал меня кулаком в грудь так, будто мы старые друзья. Потом сделал приветственный глоток.

«Теперь у нас полный состав». Я не сразу понял, что он имеет в виду. А после, когда мы вошли в хай-тек-салон для нашей первой панихиды, я уже начал догадываться. Панихида! Я вам позднее объясню. В помещении было десять расставленных по кругу стульев. И я оказался десятым, стало быть, замкнул круг. Меня здесь ждали. Я был последним, кого приняли в Друзья народа. Не знаю, почему выбрали именно меня. Но всегда считал это особым отличием. Потом Файльбёк сделал несколько робких попыток присватать еще кого-то. «Ну не в полноправные члены, – говорил он, – а для установления личных контактов». Файльбёк всегда носился с идеей подключения к другим группам. Нижайший не возражал против неформальных контактов, ему даже было любопытно, что думают и какие акции замышляют другие. Но он был решительно против какого бы то ни было разглашения наших тайн. Файльбёку он ответил: «Ты видишь хоть один свободный стул в этом круге? У нас все укомплектовано».

И, если не считать полицейских, никого, кроме зальцбургского «гауляйтера» и его заместителя, в нашем убежище не было. Нижайший не сомневался в том, что всякое расширение группы только отвлечет нас от цели. Он говорил: «Оптимальное число – семь или девять человек. Если меньше, группа станет слабее, если больше, это грозит развалом. Восемь тоже не годится – группа может разделиться на две равносильные части».

Откуда взялись цифры «семь» и «девять», я до сих пор не могу понять. Знаю только, что Нижайший всегда интересовался тайными обществами, конспиративными организациями, еретическими сектами и вообще группами сопротивления и, конечно, той верой, которая сплачивала эти группы даже перед лицом смерти. Прежде всего, он изучал историю оппозиционных движений Средневековья, еретиков XIII, XIV и XV столетий, борцов против господства Церкви, целью которых было Третье тысячелетнее Царство, где будет покончено со всяким рабством. Никто из нас не имел об этом понятия, даже Файльбёк. А Нижайший умел ярко и толково излагать историю, он рассказывал о революционерах, истребляемых Церковью за проповедь одной-единственной идеи – мечты о чистой и богоугодной жизни. А они не отрекались, несмотря ни на какие пытки, и даже в пламени костров провозвещали новую общность людей. Нижайший скрепил нашу маленькую группу духовной связью с героями истории. Мы обрели бесчисленных предтеч, кровь которых взывала к мщению.

Разумеется, мы старались побольше узнать и о возрождении идеи Третьего рейха Мёллером ван ден Бруком,[23] и об истоках национал-социалистического движения. Интересовались тайным обществом Туле,[24] куда входил Альфред Розенберг, Артаманами,[25] на тайных собраниях которых встретились Рихард Вальтер Дарре и Генрих Гиммер, и даже деятельностью групп антифашистского сопротивления. Однажды Нижайший принес нам показания некоего тюремного священника, просто обескураженного тем, что участник коммунистического подполья, уже с петлей на шее, выбил у него из рук крест и вместо покаяния крикнул: «Да здравствует Сталин!» Мы ненавидели коммунистов, но эта несокрушимая верность идее потрясла нас.

Что было нашей целью? Сегодня я сказал бы: мы сами, прочность и сплоченность нашей группы. Ее боеспособность. Залог нашей непобедимости. Чтобы никто не мог капать нам на мозги и останавливать нас в наших замыслах. Мы стремились ворваться в историю. Это, может, звучит высокопарно, но мы не думали ни о какой рисовке, мы так жили и чувствовали. Мы хотели защитить себя. Все мы пришли к одному выводу: если будем бездействовать и уповать на лучшие времена, все станет еще хуже. А что нам оставалось? Ждать, когда все мы окажемся безработными? Или, по-вашему, мне следовало чего-то ждать – чтобы какой-нибудь чертежник из восточных стран или даже из Африки занял мое место, поскольку он стоит дешевле?

Какие у нас задачи, за какое будущее мы ратовали – все это осознавалось далеко не сразу. Поэтому потребовались панихиды: каждое воскресенье, в обеденное время, мы вступаем в контакт с нашими предшественниками. В хай-тек-салоне мы включали синие прожектора, а на алтаре зажигали три свечи. Потом садились в круг на вертящиеся стулья. Нижайший вставал за кафедру и читал отрывки из записей и книг, затем комментировал прочитанное. Он выявлял исторические связи, растолковывал, что именно важно в этих текстах для нас. Он всегда был готов ответить на любой вопрос и сам ставил их: «Что такое сегодняшняя Церковь? Кто в ответе за то, что ты, ты и ты и все порядочные люди страны уже никак не могут влиять на собственные судьбы? Кто виноват в том, что миллионам людей в Европе не дают честно зарабатывать на хлеб?»

Чтение и комментирование занимали час-полтора. Потом Нижайший садился на свободный стул. И тогда завязывался общий разговор, нередко часа на два. Никто из нас не был привязан к своему стулу. Каждый мог сидеть, где ему нравится. Нижайший занимал свободное место. В обсуждении заметную роль играл Файльбёк. Он был верен букве национал-социалистических писаний. Но Нижайший говорил: «Истину нам никто не преподнесет. Наша задача – найти ее. Покойные предшественники лишь указывали пути. Не будем забывать: все они потерпели крах».