Номер 10 - Сью Таунсенд

Джек был не из слабаков, но его шатало под весом старшины запаса Филипа Даути, пока он волок старика из маленького «фиата» в приемный покой. Он пристроил мистера Дауги на пять пластиковых стульчиков, потому что больше положить его было некуда. Дочь старика стащила с себя куртку и соорудила из нее подушку.

Джек со злостью толкнул дверь с надписью «Не входить» и оказался в коридоре, уставленном с обеих сторон тележками, на которых лежали больные. Одни были под капельницами, другие с кардиомониторами.

Молодой человек в кожанке мотоциклиста лежал бледный и неподвижный, голова его находилась между двумя фиксирующими блоками. В ногах у него валялся красный шлем. Старая и совершенно седая женщина окликнула Джека:

— Сынок, помоги, они моей смерти хотят!

Джек рыскал по коридорам в поисках санитарной тележки или свободной палаты. Наконец он набрел на дверь с надписью «Ночная диагностика» и, не зная, что еще предпринять, обратился за помощью к милой девушке, которая, похоже, заведовала отделением. В кабинете заходились два телефона, каждый на свой манер. Девушка разъяснила Джеку, что день спокойный, и выразила уверенность, что с минуты на минуту одна из тележек освободится.

Джек продолжил рыскать по коридорам. Увидев пустой кабинет, он зашел и схватил кипу бумаг. Он знал, что можно пройти куда угодно, если делать вид, что знаешь, куда идти, а в руках у тебя кипа бумажек. Он снял пиджак, закатал рукава и теперь мог спокойно расхаживать где вздумается.

В пустом рентген-кабинете он обнаружил две тележки и одежду санитара и все это изъял. Теперь Джек стал доктором Джеком Шпротом, и через несколько минут премьер-министр и старшина запаса Даути лежали в коридоре в ожидании квалифицированной врачебной помощи.

Премьер-министр был в беспамятстве, его мучили странные сны. Королева произносила речь в Нюрнберге, шеренги золотоволосых юношей, удивительно похожих на принца Филипа в молодости, скандировали «Мой фюрер!». Внезапно премьер очнулся, хватая ртом воздух, и Джеку не сразу удалось его успокоить и заверить, что он не умирает и что скоро его осмотрит врач.

Сгустились сумерки, и с приходом ночи отношения между друзьями и близкими пациентов стали почти братскими. Беда пробудила в них навыки первой помощи, о которых они и не подозревали. В полночь друзья мотоциклиста сгоняли за несколькими коробками пиццы «Домино», которой угостили тех, кто мог есть. Премьер-министру достался тонкий прожаренный ломтик пиццы «Наполи». Кусочек пепперони вывалился у него изо рта и упал на подушечку датчика, следившего за работой сердца.

Джек смахнул крошки и вытер подбородок премьер-министра салфеткой, которую ему дала женщина, упавшая с лошади. Потом он вынул из сумочки премьер-министра помаду и предложил подкрасить губы.

Доктора Сингха, в отличие от его коллег, появление мужчины в блондинистом парике и женском нижнем белье не удивило. Он был родом из Раджастана и бывал в Пушкаре, где пользовалась популярностью танцевальная труппа красивых и элегантных трансвеститов, — мужская толпа, глядя на них, ревела от восторга. Доктор Сингх не сомневался, что у бедняги, у которого уже пробилась здоровенная щетина, а белый парик постоянно съезжал вправо, все в порядке с сердцем, но все равно с сожалением забрал у него кардиомонитор и отдал другому пациенту, больному ангиной старику, которому прибор, пожалуй, нужнее.

Мужчина, называвший себя Эдвиной, хотел помешать санитарке снять резиновые подушечки-присоски, он впал в истерику и кричал, что всю жизнь платит взносы в государственный фонд здравоохранения и имеет право пользоваться личным кардиомонитором дольше, чем несчастные десять минут. Ведь он премьер-министр, и если он умрет, в больнице об этом пожалеют, потому что министр финансов Малкольм Блэк убежден, что государственной службе здравоохранения выделяется средств больше чем достаточно, просто они не умеют ими распорядиться. Доктор Сингх улыбнулся бедняге — у того определенно острый невроз на почве страха. Он решил оставить пациента на ночь, а утром показать психиатру.

Глава двенадцатая

В три утра премьер-министра поместили в наблюдательную палату «Беван». Джек помог усталому младшему врачу заполнить анкету, а потом устроился в кресле присмотреть за премьер-министром, который то проваливался в сон, то приходил в себя. Бедлам в палате был не достаточный, чтобы продавать билеты экскурсантам за показ пациентов, но шум и беспорядок были все-таки изрядные. На кровати напротив лежал отставной сержант Даути и беспрестанно что-то выкрикивал, воображая, будто он вновь на понтоне производит высадку в Нормандии.

Женщина из соседнего отсека беспрерывно звала: «Сестра, сестра, сестра!» — но к ней так никто и не пришел — никто, кроме ангелов.

Мужчина с пылесосной трубой залез с головой под одеяло и плакал от боли, унижения и уверенности, что теперь-то жена обязательно от него уйдет. Он сказал Джеку, что уже второй раз за год собака нечаянно включила пылесос в спальне, и он со спущенными брюками «попал» в пылесосную трубу. Он и сам признавал, что поверить в такое невозможно.

Джек обрадовался, когда ровно в шесть утра в палате включили свет. Премьер-министр проснулся и заявил, что чувствует себя намного лучше, но выглядел он как пугало. Джек вручил ему помаду и отправился на поиски бритвы.

Премьер-министр полусидел на подушках и наблюдал, как непривлекательная женщина в мешковатом нейлоновом комбинезоне гоняет мерзкую швабру по центру палаты.

Отставной сержант Даути гаркнул:

— Под кроватями мыть надо, вот ведь где микробов-то!

Джек купил в небогатом товарами больничном киоске пакетик с бритвами «Бик» и вышел на улицу, чтобы позвонить Али. Багаж их все еще оставался в гостинице, и Джек попросил Али забрать его и привезти в больницу. Али обещал поспешить, но сначала ему надо было заскочить в мечеть.

Вернувшись в палату, Джек застал премьер-министра за беседой с несчастной уборщицей.

— Джек, это Пэт, она мне рассказывает, какая у нее кошмарная нагрузка. Она одна должна прибрать две палаты всего за три часа. До приватизации техслужбы на каждую палату приходилось две уборщицы, и они гордились своей работой и даже помогали медсестрам. Я должен поговорить с департаментом здравоохранения, когда вернусь.

Побрив премьер-министра, Джек переставил вазочку с цветами на тумбочку тощей старухи, у которой на розовой голове осталось только несколько пучков седых волос.

— Давно вы здесь? — вежливо поинтересовался Джек.

— Пять недель, — ответила она как-то по-детски. — Я занимаю койку, так врач сказал, когда в последний раз приходил. Встал у меня в ногах и говорит своим студентам: «Миссис Олкотт занимает койку». Что бы это значило?

Джек сунул в вазочку последнюю гвоздичку и сказал, что не знает, зато премьер-министр отозвался:

— Это значит, вас не выписывают, потому что дома за вами некому приглядеть.

— Ну да, потому что наше долбаное правительство позакрывало все дома престарелых, чтобы сэкономить по мелочи, — вставила грубоватая женщина в пижаме из шотландки.

Больница, похоже, работала много и эффективно, по за деятельной завесой царил хаос. Документы терялись, лекарства выдавали не тем людям, пациентов не выписывали вовремя, а у кровати человека, который умер два дня назад, поставили букет цветов. К одной и той же операции готовили двух однофамильцев; диабетику дали тарелку сладких хлопьев «Келлог» и чай с сахаром. Пациентку с табличкой «Только внутривенное питание» спросили, что бы она хотела на обед. А санитарки без устали сновали туда-сюда, хотя и с мученическими лицами.

С обходом палату посетили самые разные врачи, по единственным, кто задержался осмотреть премьер-министра, оказался спокойный психиатр, получивший образование в Загребе.

В своем отчете он написал, что осмотрел в постели пациента-мужчину, назвавшегося Эдвиной Сент-Клэр. Его поразило, что у «Эдвины» с лица не сходит улыбка.

«В течение всей беседы, продолжавшейся час, пациент неизменно улыбался. Это так называемая увечная улыбка, термин ввела в своей недавней работе известный психотерапевт Валери Сайнасон: патологическая заученная улыбка используется в качестве защитного механизма. Когда я спросил миссис Сент-Клэр, тревожит ли ее что-нибудь конкретно, она ответила: «Да, тревожит»».

Далее в отчете было написано:

«Я попросил перечислить, что ее тревожит, и она проговорила целых двадцать минут. Я перенес с магнитофонной записи на бумагу лишь часть перечисленных ею проблем, поскольку время не позволяет мне воспроизвести их все: сектор Газа, реформа выборной системы, лисья охота, железные дороги, система социального обеспечения, Комитет по парламентским привилегиям, обложка последнего номера журнала „Частное око“, закон о расовых отношениях, Королевская служба констеблей Ольстера, бывшая Югославия, закон о профилактике терроризма, детская нищета, жилищный кризис среди служащих основных коммунальных служб, незаконная иммиграция, 11-е сентября, конституционная реформа, этническая внешняя политика, генетически модифицированные продукты, вырождение, запрет на рекламу табачных изделий, глобальное потепление, механизация обменного курса, очередной саммит Восьмерки, „Вопросы к премьер-министру“, Усама бен Ладен, евро, Кашмир, финансовое положение королевской семьи, квоты на вылов трески и Европейские правила рыбных промыслов, Управление воздушными перевозками, национальный футбольный стадион, Аль-Каида, безработица на северо-востоке страны, Роберт Мугабе, Саудовская Аравия, новая эпидемия ящура, Руперт Мердок, заблудшие астероиды, дефицит стоматологов в системе национального здравоохранения, мертвые дельфины на побережье Великобритании, его мания оборачивать пенис туалетной бумагой „Бронко“, Королевская прокуратура, националисты Корнуолла, уличная преступность, удостоверения личности (следует ли их называть „личными картами“?), Бути, Иран, Ирак и „Звездные войны“.