Эффект «домино» - Леонид Замятин

Ловчила приостановил свою плавную речь и вдруг на эмоциональном подъеме, на грани крика, стукнул себя в грудь:

— Не хотел я ее убивать! И в мыслях не держал! Все подлая ревность сделала, в неуправляемое состояние меня бросила!

Я не столько понимающе, сколько успокаивающе кивал. Помогло. Его голос вошел опять в спокойное русло.

— Макаров меня шантажировать начал. Не знаю, имел ли он против меня какие-то улики или просто на понт брал, но сначала намеками, а потом и открытым текстом обвинил меня в убийстве Марины и потребовал поделиться взятыми у нее драгоценностями и валютой. Поделиться я мог бы, но понимал, что это может оказаться ловушкой, чтобы взять меня с поличным, а в лучшем случае, отдав долю и тем самым признавшись в причастности к убийству, я попаду в полную зависимость от него. Потому-то я твердо отвергал все его намеки и предложения. Казалось, он отстал, и вдруг, встретившись со мной, предъявил ультиматум: или дележ, или я сушу сухари. По его словам, у него имелись факты, чтобы обеспечить мне статью за умышленное убийство. На раздумье он отвел мне великодушно три дня. Я не ведал, имелось ли у него что-то против меня, но уяснил одно: он от меня так просто не отстанет. Выбор выпадал небогатый: либо сделаться его рабом, либо освободиться от него. Вот тут-то и пришла идейка использовать двоюродного брата Марины. Он после смерти сестры каждый день на рынке появлялся. В тоске ходил, свою вину первому встречному высказывал. Провел я с ним пробный разговор. Стал внушать потихонечку, что, мол, для того, чтобы вину с себя снять, надобно замочить убийцу сестры. Смотрю — прислушался. На следующий день я ему еще внушение провел, затем сказал, что знаю адрес, где убийца проживает, и свою помощь предложил. Не таким уж он и чокнутым оказался, сразу уразумел и даже нетерпение стал проявлять. И решил я рискнуть. Позвонил Леше, сказал, что принимаю его условия и что завтра в одиннадцать вечера буду у него с его долей. Самоуверенным человеком, видимо, был ваш опер, не засомневался, не перенес ни время, ни место встречи. Сложность для меня в чем заключалась? Чтобы Леша пустил меня в собственную квартиру. Решил, как только дверь откроет, в живот ножом его ударить, а затем этого придурка, брата Марины, в квартиру затащить и заставить добивать моего бывшего соперничка. Ну, пока он обидчика сестры разделывал бы, я бы быстренько ушел, дверь захлопнул и с ближайшего телефона в милицию сообщил. Если они застали бы его там, на месте преступления — все прекрасно. Узнают, что он состоит на учете в психдиспансере, и все его россказни будут восприниматься как бред, а останется один голый факт: его причастность к убийству опера. Но если бы он даже и покинул квартиру Макарова, его все равно быстренько нашли бы по моей осторожной наводке. Вот такой у меня был план. Как я уже говорил, ваш Леша не усмотрел подвоха и согласился на встречу. Но зато мне его покладистость стала казаться подозрительной. В целях безопасности он мог запросто пригласить своих дружков. И решил я за-явиться к нему не вечером, а ранним утром, без всякого предупреждения, сославшись на то, что срочно отбываю в другой город. Правда, опасался, что придурка к назначенному времени из дома вытащить не смогу. Но все обошлось.

Дверь в квартиру, как ни странно, была приоткрыта. Такого везения и предположить невозможно было. Казалось, мне помогал если не Всевышний, что в подобных случаях маловероятно, то сатана — точно. Приготовил нож и ступил за порог. В спальне горел свет. Я увидел ужасную картину. Леша лежал в окровавленной постели с выпученными глазами и ножом в животе. То, что он мертв, не вызывало сомнений. Естественно, я задался вопросом: кто опередил меня, избавив от излишних хлопот? Выискивать же следы неведомого помощника я, конечно, не стал, нужно было по-быстрому и незаметно уходить. Не получилось. Этот псих, которому приказал стоять за дверью, объявился в квартире. Увидел мертвого Лешу и к нему. Оцепенел над телом. Я его за руку потянул, и мы по-быстрому исчезли.

Ловчила как-то строго посмотрел на меня и, по-видимому, заметив на моем лице признаки недоверия, оскалился, как хищник при виде добычи.

— Сомневаешься, начальник, — произнес он, — а между тем все — чистая правда. У меня ведь дальше нервные дни наступили, боялся, что псих придет в милицию, расскажет все. Как было, и попаду я в подозреваемые. Вот, думал, с одной стороны сильно подфартило, а с другой — невезуха. Знал бы, что дело такой оборот примет, не связывался бы с ним. Пришлось затаиться, из дома не высовываться. И тут через несколько дней читаю в газете, что этот ненормальный пришел с повинной в милицию и признался в убийстве сотрудника уголовного розыска.

— И ты не внушал ему по телефону мысль о якобы совершенном им убийстве? — прервал я связный рассказ Ловчилы.

— Какие звонки? Я затих, как карась в тине.

— Ну-ну, продолжай.

— А чего продолжать-то? Все.

— А убийство Колмыкова? Ты же позвонил ему по телефону и от моего имени вызвал из квартиры, чтобы расправиться. А причиной, повторяю, послужило то, что ты заметил нас с ним на центральном рынке и догадался, чем это тебе может грозить.

Ловчила вдруг вытянул руку и, оттопырив палец, стал показывать им вниз, давая понять, что нужно выключить диктофон. Я подчинился его жесту.

— А насчет психа у вас против меня ничего нет, — заявил он. — Я же не святоша чужие грехи на себя брать. И так на мне заработаете прибавочку к зарплате, очередное звание. Хватит и признания в убийстве Маринки, подчеркиваю, в состоянии аффекта.

— Значит, будешь ждать очередной порции доказательств?

— Мне теперь спешить некуда, время терпит. Да, — он коснулся рукой лба, — не забудьте, пожалуйста, согласно нашему джентльменскому соглашению, уведомить господина следователя о моем добровольном признании, ну, и можно даже о добровольной явке.

— Уведомим, — пообещал я и начал подводить итог нашего общения: — Мерой пресечения вам наверняка изберут содержание под стражей.

— Стопроцентно, потому считаю неуместным просить о какой-то там подписке о невыезде, — в его голосе зазвучали ироничные нотки — знак уравновешенности.

— Да, чуть не забыл, — я постучал пальцем по столу. — У нас ведь еще один вопрос остался открытым. Итак, откуда у вас в записной книжке номера телефонов сотрудников правоохранительных органов?

— Кажется, я уже говорил откуда.

— Мало походит на правду, — мне пришлось загадочно ухмыльнуться и сделать намек: — Есть другие предположения, и даже имеются доказательства об ином происхождении записей в вашей книжке.

Сказать, что он купился на мой намек, было бы неверным. Поменять показания его заставил, конечно, расчет, который он быстро произвел, взвесив все «за» и «против», и, не увидев в этом ничего усугубля-ющего своего положения, Ловчила признался:

— Ну, хорошо, я нашел их в записной книжке Макарова, которую взял в то приснопамятное посещение квартиры.

— Откуда и зачем взял?

— Она лежала на виду, рядом с телефоном. Подумал, что в ней могли оказаться и мои координаты, а это значило наверняка подвергнуться проверке и попасть под подозрение.

— Выходит, никакого разговора с Макаровым о человеке из прокуратуры не было?

— Не было. Придумал я.

— И с Алешиным не знаком?

— Нет.

— Откуда же узнал, что он из прокуратуры?

— В записной книжке было сказано.

— Опять какая-то неувязочка выходит, — попытался я запутать Ловчилу. — С человеком не знаком, а номер его записал. Для чего?

— Про запас, — повысил он голос. — Мало ли что могло произойти при моей профессии. Козырнуть при случае никогда не помешало бы. Понятно?

— И где же записная книжка Макарова? — я оставался чужд эмоций.

— Сжег. Нужное выписал и сжег, а пепел… — он потер ладонь о ладонь. — Не мог же я оставлять у себя такую улику. Понятно?

— Логично, — я согласно кивнул, а сам думал, что сидевший передо мной человек для собственной безопасности мог запросто уничтожать важных, по его разумению, свидетелей и основательно зациклиться на этом, и одному Богу известно, как далеко продолжалась бы эта цепная реакция убийств и на ком она оборвалась бы. Вопрос достойный, чтобы поломать над ним голову, и не только мне одному. Пусть над ним помучаются люди из прокуратуры.

XXI

Я подразделял окружавших меня в жизни людей на три категории: просто знакомые, хорошие знакомые и друзья. Последних негусто, но именно им я мог доверять все свои тайны, будучи уверенным, что они не выйдут за границы нашего тесного круга. Именно с ними я мог поделиться горем и отпраздновать радость. И никогда не думалось, что кто-то из нас может остаться посередине дороги жизни. А если и проскакивала мыслишка о вечной разлуке, то виделось это вдалеке, вдалеке, где седые головы, а в кармане пенсионное удостоверение, где внуки, так похожие на тебя, напоминают о прошлом, и где известие о смерти ровесников не воспринимается уже так остро…