Воеводы Ивана Грозного - Дмитрий Володихин

Царь не имел информации об измене Мстиславского. Если бы Иван IV действительно допускал измену, вряд ли прежние заслуги, родство с самим государем и древняя кровь Гедиминовичей спасли бы князя от казни. В ту пору люди расставались с жизнью по причинам намного менее серьезным… А Мстиславский не только не пошел на плаху, но еще и сохранил положение главы Боярской думы в земщине. Мало того, через несколько месяцев после судебного разбирательства он отправился наместничать в Новгород Великий[63].

Отсюда можно сделать вывод: царю требовался громкий «политический процесс», а не подлинное расследование. Никакие подозрения в предательстве Мстиславского государя не посещали. Однако царь был недоволен Иваном Фёдоровичем, и его недовольство не носило одного лишь формального характера. Князь оказался среди тех, кто проиграл большую битву. Есть ли в том его вина, или ее несут иные командиры, да и сам царь, — трудно сказать. Иван Федорович заменил Бельского на посту главнокомандующего слишком поздно, когда спасти что-либо было уже крайне трудно. Однако в вину ему могли поставить то, что царь очень долго не получал вестей из спаленной столицы и даже не знал, какова судьба оборонительной операции у ее стен. К тому же Мстиславский не позаботился о расчистке города от мертвецов. Бог весть, был ли он тогда в состоянии заботиться о чем-либо, увидев, как сгорел его полк и, быть может, лично пострадав от лютого пламени…

В любом случае, кроме театрализованного представления вокруг имени князя Мстиславского, на него обрушились наказания реальные и очень болезненные.

Иван Фёдорович лишился значительной части земельных владений.

Следы опалы на Ивана Фёдоровича видны до конца 1572 г. Иными словами, около полутора лет его держат в черном теле. Это значит: одного из знатнейших людей царства ставят на весьма низкие должности. Воевода сторожевого полка! Кто-то считал бы такой пост пределом мечтаний. Но для высокородного Гедиминовича, водившего целые армии, подобная должность означала позор и унижение. Пользуясь терминологией советского времени, «командарма» перевели в «комбриги». Как минимум дважды князь отпил из этой чаши. По праву рождения Иван Фёдорович избавлен был от необходимости постоянно вести местнические споры. Его статус не сопоставим со статусом тех же Хворостининых, для которых возвышение без постоянной местнической борьбы вообще не представлялось возможным. Мстиславские стояли так высоко в иерархии служилой знати, что мало кто посмел бы с ними тягаться. Однако и они не были исключены из общей системы местнических счетов. Государева опала означала для рода серьезную «потерьку», как говорили в те времена. А «потерька» могла наихудшим образом сказаться на судьбе потомков.

Иван Фёдорович снес опалу и все принесенные ею несчастья безропотно. От Ивана Грозного бегали за рубеж многие служилые аристократы. Кому-то затея удалась, кого-то задержали, и Мстиславский занимался в свое время расследованием «дела» подобных беглецов… Относительно самого Ивана Федоровича в источниках нет даже малейшего намека на подобные намерения.

Доверие Ивана IV вернулось к «командарму» лишь ко времени удачного похода в Ливонию зимы 1572–1573 гг. Государь мечтал о новом решительном ударе, способном вернуть России преимущество на Ливонском театре военных действий. Потребовались опытные полководцы, знающие этот фронт.

И вот супруга (вторая) Ивана Фёдоровича приглашается на свадебное торжество короля Магнуса Ливонского и кн. Марии Владимировны Старицкой. Через жену, косвенно, честь оказывается и самому Мстиславскому. А потом его берут в поход на более высокую должность.

В январе 1573-го русские войска взяли Пайду. Тогда Мстиславский возглавлял полк правой руки, считавшийся «честию выше» сторожевого.

После взятия Пайды открылась прямая дорога на Колывань (Таллин) и другие города к западу — северо-западу. Царь отправляет большую шестиполковую армию, назначив ее главнокомандующим служилого татарского «царя» Саинбулата Бекбулатовича, а вместе с ним Ивана Фёдоровича. Иван IV, да и сам князь Мстиславский, по всей видимости, надеялись повторить успех 1560 г.

Симеон Бекбулатович

Но вышло иначе.

Армия Саинбулата Бекбулатовича и Мстиславского потерпела поражение под Коловерью (Лоде). Очевидно, бой был жестоким. Сам князь получил новое ранение, ранили также второго воеводу большого полка М.Я. Морозова, а воевода полка правой руки князь Иван Андреевич Шуйский и двое Василиев из боярского рода Салтыковых были убиты. «…Дворян, и детей боярских, и стрельцов многих побили», — лаконично сообщает документ того времени. Неудача объясняется изменой князя А.С. Черкасского, открыто перешедшего во время боя на сторону врага. Этот шаг может объясняться желанием отомстить за родню, пострадавшую ранее от тяжелой руки Ивана Грозного. Кроме того, часть сил была отправлена Мстиславским на разорение соседних областей. Этих-то отрядов, быть может, и не хватило для победы. По сообщению иностранных источников, русская армия имела значительное численное превосходство, но все равно проиграла…[64]

Несмотря на неудачу под Коловерью, армия сохранила боеспособность. «Утешительным призом» стало взятие мызы Ропы. Это, конечно, не Феллин и не Алыст, но все же поход выглядит не столь плачевно, если учесть частный успех у Ропы.

Может быть, он объясняет отсутствие новой опалы в отношении Мстиславского. Уже в сентябре того года его отправляют первым воеводой в Муром, для подготовки похода против забунтовавшей «черемисы луговой и нагорной». Похода не было: под угрозой русского наступления мятежники сдались на милость Ивана IV. В Муроме приводил их к присяге И.Ф. Мстиславский. Его «черемиса» знала и побаивалась, помня карательную экспедицию 1554 г.

На следующий год «дело» об «измене» князя Мстиславского получило неожиданное продолжение. В январе на Русь вернулось из Крыма несколько пленников. Афанасий Нагой, долгое время исполнявший обязанности московского посла в Крыму и пребывавший в большом доверии у государя, указал: кое-кто из них связан службой с князем Иваном Фёдоровичем Мстиславским. Расследование вышло на некого Ермолку, когда-то служившего Мстиславскому казачьим сотником на Епифани. Царь отдал приказ: «Розспросить подлинно и пыткою пытать, были они в Крыму, и князь Иван Мстиславский или иной хто в Крым х тому о каких делах с ними приказывал ли? И ссылки чьи с Москвы в Крым и из Крыму к Москве ведают ли?»

Иван Грозный лично явился на пыточный двор, интересуясь ходом допроса. Несчастный пленник, едва спасшийся от крымской неволи, отвечал: «Был есми в Крыму в полону, страдал за Бога, да за тебя, государя. А того в Крыму не слыхал же, от кого с Москвы в Крым ко „царю“ (Девлет-Гирею. — Д.В.) и к мурзам… ссылка и о чем хто с Москвы в Крым и кем ссылаетца и на кого „царь“ надеялся ходить на твои государевы украйны. А что бы ведал, и яз бы от тобя, государя, не утаил».

Ермолку принялись «пытати, огнем жечи». Он взмолился о пощаде и сказал то, чего от него добивались. Дескать, бояре тебе изменяют, крымский хан часто пользуется информацией из Москвы и приходит на государевы «украины». А вот имен тех бояр Ермолка не знал. Выходит, измена получалась какая-то безымянная… Ему «помогли», назвав дюжину аристократических семейств и отдельных представителей служилой знати. Любопытно, что в этом реестре прозвучало, среди прочих, имя Мстиславского. Как же так? Ведь он — «патентованный» предатель, сам сознался, осужден и прощен! К чему теперь выяснять — изменял или нет? И без того ведь всё ясно! Выходит, факт «измены» 1571 г. для царя просто не существовал, и для него никакой «ясности» в отношении «предательства» Ивана Фёдоровича не было.

Ермолка между тем, «получив подсказку», назвал изменниками двух Шереметевых — Ивана да Фёдора. Сношения Мстиславского со злейшим врагом России Ермолка отрицал. Впрочем, следующая пытка огнем уговорила бывшего сотника сказать «правду». Да! И Мстиславский изменял! И еще Воротынский изменял! Вот тут уже пошел «перебор». Хитро, надо полагать, «изменял» Воротынский, наголову разбивший крымцев в 1572 г. у Молодей[65]!

Не рыл ли он подкоп из Москвы напрямую в Крым?

Пыткой выбив показания из бывших пленников, царь тем не менее ничего не предпринял для наказания злостных предателей, в частности князя Мстиславского. Иными словами, как бы «простил» его, покрыл измену «милостью». Иван Фёдорович сохранил не только жизнь, честь, имущество, но еще и статус первого из бояр в думе.

Вот так «измена»…

Мало того! Положение Ивана Фёдоровича даже укрепляется. В 1575 г. Иван Грозный сажает на свой престол служилого татарского «царя» Симеона Бекбулатовича, и ему оказываются невиданные почести. А Симеон Бекбулатович был женат на дочери князя Мстиславского Анастасии. Номинально правил Симеон Бекбулатович, от его имени составлялись жалованные грамоты и указы, в то время как истинный государь отправлял на имя «великого князя московского» челобитные, написанные в юродском стиле и содержащие пожелания-инструкции. Соловецкий летописец дает краткое описание того странного времени: «Государь царь на Московское великое княженство на государьство посадил великого князя Симеона Бекбулатовича, а сам государь пошел „на берег“ на службу и стоял все лето в Колуги. А был на великом княжении год неполон. И после того пожаловал его царь и государь великий князь Иван Васильевич всея Русии на великое княжение на Тверь, а сам государь опять сел на царство на Московское»[66]. Реальной власти у Симеона Бекбулатовича было совсем немного, монеты с его именем не выпускались, иностранные дипломаты не вели с ним переговоров, в разряды его имя не вошло, сокровищница и царские инсигнии оставались под контролем Ивана IV. Историки выдвинули множество версий, чтобы объяснить столь странный шаг московского государя. В настоящее время наиболее вероятной считается (и вполне справедливо) та, которая опирается на фразу Пискаревского летописца о неких «волхвах» (астрологах), предсказавших на тот год кончину «московскому царю». И впрямь, настоящий царь… взял отпуск.